Она с такой благодарностью посмотрела на него, что ему захотелось продолжить этот приятный разговор.

– Так вы любите меня? Да, Мария Мануэла?

– Это моя прямая обязанность, Ваше Высочество.

– И только-то?

Она снова улыбнулась.

– Ах, сначала я боялась вас. Мне говорили, что вы никогда не смеетесь. Да, я и в самом деле не часто слышу ваш смех… Но вы очень добры ко мне, и… и мне уже не хочется обратно в Лиссабон.

Он не забывал, что она еще ребенок, пусть даже их возраст почти одинаков. Император не обсуждал с ней государственных проблем; она не присутствовала на собраниях генералов, архиепископов и важных сановников.

Он часто думал о том доме, где она выросла и где родители с ней, вероятно, нянчились, как со всякой единственной дочерью. Его же в детстве никто не баловал – если не считать Леоноры. Это было к лучшему, потому что избалованным принцам и принцессам труднее приспособиться к жизни, которая им предстоит. Что если бы эта маленькая девочка попала в руки не такого человека, как он? Вот его друг Максимилиан, например, не стал бы терпеть ее детских причуд. Интересно, что думает о ней император? Филипп не мог не вспомнить о короле Франции – тот ведь не удосуживался даже скрывать свою связь с любовницами, которых всегда предпочитал законным женам; не забывал и об английском короле, имевшем привычку обезглавливать своих избранниц. Да, ей повезло, этой маленькой Марии Мануэле, раз она стала супругой Филиппа Испанского.

– Я хочу, чтобы мы были счастливы, – сказал он. – Я хочу любить…

Но говорить о любви было очень трудно. Поэтому он закончил с жалобным видом:

– …любить Испанию.

Когда-нибудь, думал он, я выскажу ей все, что накопилось у меня на душе. Время терпит. Впереди у нас целая жизнь.

Но подолгу оставаться с супругой он не имел права. Он снова стал регентом Испании, потому что даже такое важное событие, как свадьба сына, не могло отменить военные походы императора Карла.

Принц должен был вернуться в Вальядолид и заняться государственными делами.

Они полностью поглотили его. Каждый день ему приходилось читать длинные отцовские послания и принимать участие в заседаниях Тайного Совета; нужно было решать очень много важных проблем, а они должны были отнять уйму времени у человека с таким темпераментом, как у Филиппа.

Ему не терпелось поскорей освободиться и вновь быть с супругой. Он мечтал о том, как они будут ездить верхом – не принц и инфанта, а просто Филипп и Мария Мануэла, двое обычных, ничем не замечательных людей. Ах, каким он был счастливым! Может быть, ему хотелось, как и его отцу, избавиться от всех своих дел и обязанностей? Он не желал сознаваться в этом. Он говорил себе, что всего лишь хочет некоторое время побыть с ней одной, научиться свободному общению с ней, а не облекать свои мысли и чувства в бездушные официальные слова, не бояться показать все благоговение и нежность, которые она пробуждала в нем.

Разве не мог он на несколько месяцев превратиться из государственного человека в любовника? Может быть, ему удастся объяснить свои чувства отцу, когда тот вернется из-за границы. Увы! Оставаясь наедине с собой, он мог сколько угодно представлять себе, как будет говорить о своих переживаниях, – и знал, что сумеет поведать о своей любви лишь в самых холодных словах и выражениях, не подходящих для страсти, о которой нужно было рассказать.

Он знал, что его отец только посмеется над ним. «Ты ведь проводишь с ней немало ночей, сынок. Тут мы не будем тебе мешать. Чем раньше она создаст тебе семью, тем лучше. Но не заходи слишком далеко. Учти, стране нужны наследники, и ты в их числе».

Отцовские насмешки смутили бы его. Он никогда не смог бы сказать: «Я люблю ее совершенной любовью. И испытываю к ней очень много чувств, не одно только физическое влечение. Она моя жена, и когда-нибудь мы будем править Испанией вместе, как Фердинанд и Изабелла. Но, отец, мне нужно нечто большее. Я хочу, чтобы она любила меня… меня, Филиппа… а не принца, не короля, которым я однажды стану. Я хочу всегда быть с ней нежным и заботливым, чтобы она приходила ко мне, когда ей плохо; хочу, чтобы она никогда не боялась меня; хочу, чтобы мы оба были абсолютно счастливы. Мне кажется, что это нам удастся, ведь мы молоды, и я действительно люблю ее. Но мне нужно чаще и дольше бывать с ней. А ей нужно время, чтобы понять меня».

Разве мог он сказать такие слова отцу? Император и сам любил свою супругу, однако это не мешало ему заводить любовниц по всему свету. Карл не увидел смысла в тех идеальных отношениях, которые требовались Филиппу.

Это потому, что я все время был один, думал Филипп. Я жил отдельно от всех. Но теперь все изменилось. Нас стало двое, и мы должны привыкнуть друг к другу. Нам нужно быть нежными, любящими и преданными супругами. Это нужно только нам – моей Марии Мануэле и мне.

От Вальядолида до замка Алькасар-де-Сан-Хуан было несколько миль езды. И вот молодые, как того требовали испанские обычаи, собрались навестить бабку Филиппа, королеву Хуану. Впрочем, Марии Мануэле она тоже приходилась бабкой.

Мария Мануэла очень боялась. Она много слышала о королеве Хуане.

Филиппу было бы интересно узнать, что именно она слышала. Сам он еще в детстве пытался проникнуть в таинственную историю своей бабки. Он хотел расспросить Марию Мануэлу, но не мог себе этого позволить. Он привык уважать традиции, а при испанском дворе предпочитали не говорить о помешанной королеве.

В тот день Мария Мануэла выглядела просто прелестно, и он не мог не подумать о том, как очаровательна в ней эта детская робость и застенчивость. У нее был точь-в-точь такой же вид, как и в день приезда из Лиссабона, – ни дать, ни взять, маленький зверек, пойманный в ловушку и пугливо озирающийся по сторонам. Вот такой он любил ее больше, чем радостной и беззаботной, – хотя она и никогда не веселилась с ним, как со своими молодыми служанками и камеристками. Иногда ему удавалось незаметно подслушать ее смех. Едва ли она поверила бы, что ее важный, строгий супруг желает быть ее нежным и отзывчивым любовником. Между ними всегда стоял холодный и рассудительный принц – это чувствовал даже Филипп. Если он пробовал рассказать ей о своей любви, то этот другой Филипп непременно удерживал его. Утешением ему служила только вера в то, что такое положение дел будет сохраняться не вечно.