Больше других наук его интересовала история Испании. Выезжая верхом вместе с Раем и Максом – обычно эти прогулки совершались инкогнито, – он внимательно всматривался в массивные горные хребты, со всех сторон окружавшие Саламанку, и думал о тех временах, когда этой страной правили сначала римляне, а затем вестготские племена; особенно же часто размышлял над эпохой арабского нашествия. В такие минуты Филипп чувствовал, как в нем закипала ярость, потому что во всей Испании не было такого места, где бы неверные не оставили следов своего пребывания. Имя его великой прабабки, Изабеллы Католической, упоминалось во многих разговорах и почти во всех лекциях магистра Силезия; сидя за столом с книгами, он мысленно клялся избавить мир от еретиков, как Изабелла освободила от них Гранаду.

Рассказывая о той давней поре, магистр Силезий повысил голос.

– Испания превратилась в руины. Ее славные чада полегли в битвах, а уцелевшим пришлось покинуть родину. Благородный испанский язык был забыт, и на всем протяжении наших гор и долин слышалась только чужеземная речь. Всюду хозяйничали темнокожие завоеватели. Их бесчисленные полчища разоряли города, жгли дома, порой вырезали целые селения. Некому было оплакивать убитых и тех несчастных женщин, которых неверные угоняли в рабство.

Филипп слушал, сжав кулаки и стиснув зубы. Он знал, что на протяжении восьми веков мавры почти полностью владели его страной. Только северные и северо-западные горные области не попали под мавританское господство, а во всех остальных местах казалось, что арабы до сих пор живут там – в постройках, напоминавших минареты. Да и в самих людях, в их смуглых лицах и раскосых глазах, проступали черты древних мавров. Арабы и варвары оставили неизгладимые следы своего пребывания в Испании.

Сид был великим героем, но лишь через четыре столетия после него Фердинанду и Изабелле удалось освободить испанцев от их поработителей. Изабелла и Фердинанд разбогатели, разбогатела и Испания, но неизвестно, сколько бы еще продолжалось мавританское владычество, если бы с ними не было святой инквизиции, которую они из карлика превратили во всесильного монстра.

У Филиппа вдруг зачесался язык. Он сказал:

– А теперь у нас появились еретики. Мы должны уничтожить их, как уничтожили мавров и евреев.

Рай чуть заметно усмехнулся. Он хорошо знал своего друга – знал, что под его внешней невозмутимостью скрывался вспыльчивый и совсем не мягкий нрав. Ему было любопытно посмотреть, как великий Силезий станет поддакивать принцу и подливать масла в огонь, бушующий в его душе.

Максимилиан, мечтавший побыстрей отделаться от занятий и начать готовиться к завтрашней охоте, тоже улыбнулся. Вот сейчас, подумал он, этот старикашка рассыплется в комплиментах, превознося ум и проницательность нашего принца. Ну и прекрасно. Это значит, что я могу не слушать. Мавры, евреи, варвары – кого они сейчас волнуют? Какое мне дело до прошлого, когда есть будущее? Пусть себе говорят, а я пока помечтаю – не об этих ветхих преданиях, а о том, что будет… вот хотя бы завтра, на охоте.

– Ваше Королевское Высочество как всегда узрели самую суть. Теперь у нас появились еретики! И мы должны обрушиться на них с такой же силой, с какой некогда сокрушили неверных.

– У нас есть инквизиция, и она поможет нам, – сказал Филипп.

– Совершенно верно, у нас есть святая инквизиция. И за это мы должны благодарить прадеда и прабабушку Вашего Высочества.

Рай внимательно слушал. Он хорошо помнил тех инквизиторов, которых ему доводилось видеть, – монахов в черных балахонах и с широкими масками на лицах. Они приходили в дома глубокой ночью и стучали в дверь. Отпирая им, слуги дрожали от ужаса, потому что в Испании не было такого человека, который не узнал бы их при встрече. Жертву выволакивали из постели; в рот вставляли специальный кляп, изобретенный еще при королеве Изабелле, – приспособление в форме груши, широкую сторону которой можно было увеличить в несколько раз, закручивая встроенный в нее винт. Так людям давали отведать первую часть будущих пыток. А затем вели их в подземные тюрьмы инквизиции.

От этих мыслей Рая бросило в жар. В последние годы он стал ненавидеть жестокость. Его еще никто не упрекал в трусости, но он знал, что никогда не посмеет открыто сказать о своих взглядах на приемы и цели инквизиторов. Ему не нравились методы их работы, всегда совершавшейся под покровом темноты и вдали от посторонних глаз. Кроме того, жертвы инквизиции зачастую были очень богаты, а после вынесения приговора имущество осужденных переходило к судьям и палачам.

Не переставая слушать магистра Силезия, он посмотрел на Филиппа.

Насколько правдивой была та история, которой учили наследника испанской короны? В самом ли деле Изабелла и Фердинанд так заботились о благе Испании, как уверяет магистр Силезий? Евреи были умными и предприимчивыми купцами Испании; когда им выносили смертный приговор, их деньги и земли обогащали католических монархов этой страны. Не в этом ли заключалась главная причина такого быстрого разрастания организации, основанной королевой Изабеллой и монахом Томасом Торквемадой?

Такие мысли были небезопасны, и Рай обрадовался, когда занятие закончилось. Урок, как всегда, завершился неуемными похвалами магистра Силезия в адрес Его Королевского Высочества.

После этого принцу предстояло заниматься фехтованием. Помогая ему переодеваться, Рай улыбался, и Филипп пожелал узнать причину его веселого настроения. Их дружба позволяла им многое, и Рай сказал, что думает о том, как учтив и обходителен Силезий по сравнению с Суньегой, к встрече с которым готовится принц.

– У них разные характеры, – помолчав, сухо произнес Филипп. – Суньега говорит, что думает, а Силезий – то, к чему его обязывает положение.

Рай не мог не изумиться. Оказывается, принц, с серьезным видом принимая комплименты Силезия, не видел в них ничего, кроме лести, – и, с тем же невозмутимым спокойствием выслушивая грубости Суньеги, признавал правоту своего наставника по фехтованию и верховой езде.