На Уортон было темно-синее элегантное пальто; и когда она его сняла, под ним оказались облегающий топик кремового цвета и юбка, изготовленная, по всей вероятности, из крохотного фланелевого полотенчика для лица. Глаза Айзенменгера едва не повыскакивали из орбит, словно поплавки из воды в ветреную погоду, и хищно уставились на гостью. Та не подала виду, что заметила его реакцию; он же, опомнившись, не подал виду, что эта реакция вообще была.

Он принял у Беверли пальто, та прошла в гостиную и восхищенно огляделась.

— У вас хороший вкус.

Айзенменгер лишь коротко улыбнулся в ответ и ничего не сказал. Несмотря на всю свою усталость, он чувствовал себя как на иголках. Что у нее на уме?

— Выпьете что-нибудь?

— Я выпила бы вина, — она указала на бутылку, — если оно у вас еще есть.

Когда он вернулся с бутылкой и вторым бокалом, Уортон уже сидела в кресле, поставив ноги под небольшим углом. Выглядели они при этом очень соблазнительно, и доктор поспешно отвел взгляд.

— Нам с вами не раз приходилось работать вместе. Вот я и подумала, не пора ли нам познакомиться поближе.

Однако Айзенменгер уже давно отошел от судебной медицины, а в те времена, когда они действительно работали вместе, Уортон ни разу не проявила желания «познакомиться с ним поближе».

— Вот как?

Она глотнула вина.

— Я запомнила вас по делу Пендреда. Вы, наверное, тогда даже не обратили на меня внимания — в ту пору я была совсем зеленым новичком.

Еще бы не обратил! Он сразу отметил про себя, насколько соблазнительна Беверли Уортон. Но тогда, конечно, обстоятельства были иными.

Не переставая удивляться, что означает ее приход, доктор в глубине души все же не мог не радоваться ему. Он осторожно произнес:

— Разумеется, я тоже запомнил вас.

— Похоже, мне и сейчас не удалось очаровать вас.

— Да нет, это просто от неожиданности. Большинство сотрудников полиции, с которыми я работал, не изъявляли желания встречаться со мной в неслужебной обстановке.

— Большинству сотрудников полиции лень высунуть голову из своего болота. Я не такая.

Айзенменгеру со своего кресла было прекрасно видно, что Беверли Уортон действительно не такая.

— И ваш визит никак не связан с делом Экснер? — спросил он.

Секунду-другую она оценивающе разглядывала его, затем улыбнулась и, сделав еще один глоток из бокала, сказала:

— Дело Экснер закрыто.

— Разве?

Она посмотрела на него большими темно-серыми глазами. На краю бокала появился вишневый ободок.

— Закончено и закрыто. Похоронено навсегда.

— Почему же вам тогда так хочется узнать, что я обнаружил во время повторного вскрытия? Вы ведь за этим пришли, не так ли?

На этот раз Уортон потребовалось сделать глоток побольше, чтобы подыскать подходящий ответ.

— Признаюсь, мне довольно любопытно.

Довольный тем, что видит ее насквозь, и подогретый вином, Айзенменгер чувствовал себя хозяином положения.

— Вы же понимаете, что я не имею права говорить об этом. Защита не раскрывает своих карт.

— Какая защита? Я же сказала, дело закрыто. Оно не находится на рассмотрении суда. Тим Билрот убил ее. У вас нет клиента, которому вы могли бы навредить, рассказав мне о своих находках.

Доктор задумался. Формально Уортон была права, но ситуация сложилась таким образом, что он работал в команде людей, являвшихся ее личными врагами. Елена ненавидела Беверли всеми фибрами души за то, что та, по ее мнению, погубила ее брата; Джонсон был уверен, что она нарочно скомпрометировала его, потому что он встал на ее пути. Но у самого Айзенменгера не было причин ненавидеть Беверли Уортон.

— Я знаю, что Билрот совершил это преступление, — тем временем продолжила она. — Билрот изнасиловал ее и убил самым зверским и отвратительным образом. Но если вы можете засвидетельствовать, что это не так, вы просто обязаны представить это свидетельство полиции. Если есть хотя бы малейшая вероятность того, что полиция совершила ошибку, мы должны узнать об этом как можно скорее.

Это звучало убедительно. Не зная, что ответить, доктор наполнил вином опустевший бокал Уортон.