В воскресенье, где-то около половины двенадцатого, возвращаясь с короткой прогулки до ближайшего газетного киоска и держа под мышкой три объемистые газеты, Елена вдруг почувствовала себя плохо, ни с того ни с сего мир вокруг нее стал медленно, но неудержимо вращаться. К тому времени, когда Елена кое-как добралась до дому, она была в холодном поту, а все окружавшие ее предметы поблекли и потеряли свои очертания. Едва закрыв за собой дверь, она потеряла сознание и рухнула на ковер. К счастью, газеты, которые она держала, опередили ее и смягчили удар.

Когда Елена пришла в себя, голова у нее по-прежнему кружилась, но, к счастью, позывов к тошноте не было. Она попыталась встать, но обнаружила, что ноги и руки категорически не желают ей подчиняться и в ответ на все усилия заставить их работать лишь мелко дрожат. Оставив газеты на полу, Елена кое-как доковыляла до постели, решив, что подхватила один из вирусов, в изобилии порхавших по городу.

Раздеваться она не стала и, взглянув на часы, обнаружила, что провалялась без сознания минут пятнадцать, хотя ей показалось, что с момента, когда она переступила порог своего дома, прошли месяцы, если не годы. Все вокруг нее по-прежнему выглядело жалким и бесцветным; вещи, если посмотреть на них в упор, упрямо продолжали колыхаться. Вдобавок ко всему у Елены начала болеть голова.

В конце концов она провалилась в сон, не в состояние покоя, дарующее отдых, а какое-то мучительное напряженное ожидание неизвестно чего. Дважды она просыпалась из-за приступов рвоты.

К трем часам лучше ей не стало: все ее тело трясло, а в голове словно кто-то орудовал тяжеленным молотом. Елена решила, что в таком состоянии лучше обратиться за помощью, но к кому? Постоянного лечащего врача у нее не было, а изредка посещавшие ее недомогания проходили сами собой (худшее, что с ней до сих пор случалось, — это обыкновенная простуда и грипп, да и то лишь однажды). И даже в таком состоянии она всегда находила что-то, чем можно было заняться с большей пользой, нежели просто валяться в постели.

Подумав, что она не настолько плоха, чтобы вызывать «скорую», Елена решила позвонить прямо в государственную службу здравоохранения. Добравшись до гостиной, она повалилась в кресло около телефона и потянулась за справочником. Но указанные в нем телефоны не имели отношения к здравоохранению — справочник безнадежно устарел. Жаль, что она поняла это слишком поздно.

Она сердито швырнула телефонную книгу на пол и взяла в руки свою записную книжку, питая слабую надежду, что сможет дозвониться до кого-нибудь из друзей или коллег.

Книжка раскрылась на странице с номером Айзенменгера.

Джон Айзенменгер коротал воскресенье, валяясь на диване. Если бы его увидела за этим занятием Мари, ее хватил бы апоплексический удар. На кофейном столике красовались остатки пиццы в перепачканной кетчупом коробке, бокал с вином и пустая бутылка. Телевизор что-то тихо бухтел, но доктор не обращал на него ни малейшего внимания.

Начиная со вчерашнего дня он неоднократно пытался дозвониться до Мари, но на том конце провода никто не снимал трубку. Он оставил сообщение на автоответчике с просьбой перезвонить, но Мари так и не позвонила. Не то чтобы ему так уж приспичило поговорить с ней, но, вопреки убеждению мистера Мортона, будто кирпич был брошен цыганами, а также его собственному неверию в способность Мари пойти на такое, он хотел услышать подтверждение невиновности своей жены из ее собственных уст. Но разумеется, теперь, когда Мари была ему нужна, связаться с ней было невозможно.

Все это отвлекало доктора от главного — от расследования убийства Никки Экснер. Интуитивно он чувствовал, что составленное им заключение верно, но доказать свою правоту лишь логическими доводами не смог бы. Тем более что из всего этого неизбежно следовал удручающий вывод, что убийцей был либо Рассел, либо Гамильтон-Бейли. И не просто убийцей, но и содомитом, некрофилом и любителем расчлененки. Айзенменгер не мог представить себе в этих ролях ни того, ни другого, хотя его отношения с Расселом были хуже некуда и тот зачастую вел себя настолько низко и подло, что относительно него Айзенменгер был бы рад поверить во что угодно.

Интуитивно он чувствовал, что в стройной цепи его рассуждений не хватает какого-то звена. Это ощущение не покидало доктора, несмотря на всю его усталость и беспокойство о Елене.

В дверь позвонили, и он, вопреки доводам рассудка, сразу решил, что это Мари. Айзенменгер поспешно поднялся и направился к двери. Сквозь матовое стекло он разглядел очертания женской фигуры, и его тут же охватили противоречивые чувства. С одной стороны, ему совсем не хотелось в очередной раз лицезреть навязчивый невроз супруги. Он прекрасно понимал, что ее эмоциональная неустойчивость обязательно доведет их разговор до скандала. Но ведь справедливости ради следовало признать, у Мари были и достоинства; когда-то он любил эту женщину и находил ее привлекательной. Как бы то ни было, следовало поговорить с ней, выяснить, не ступила ли она и в самом деле на тропу войны.

Он открыл дверь.

— Здравствуйте, доктор Айзенменгер… Джон. Можно войти?

Не дожидаясь ответа, Беверли Уортон проскользнула мимо огорошенного патологоанатома в прихожую и встала там, глядя на него. Очевидно, лицо доктора приняло странное выражение, потому что Уортон нахмурилась и спросила:

— Надеюсь, я не помешала? Вы кого-то ждали?

Доктор поспешно привел лицо в порядок и ответил:

— Нет-нет, просто я несколько удивлен.

— Я решила, что нам надо поговорить, — улыбнулась она.