А вот двум уновцам, которые Дехтером были назначены ему в подчинение, заняться было нечем. Они бестолково смотрели на обзорные мониторы; с вялым интересом вглядывались в на экран симулятора, когда Родинов вёл бой сразу с тремя «апачами»; топтались взад и вперёд по вертолёту; по десять раз на день разбирали, чистили и собирали свои автоматы; спали, играли в карты и просто сидели, тупо уставившись в одну точку.

На обзорным мониторах смотреть было особо нечего. Вертолёт стоял на покрытой бетонными обломками, кирпичной крошкой и не густой травяной и кустарниковой порослью детской площадке, размером в полгектара, ограниченной с четырёх сторон руинами многоэтажек. Эти руины были похожими на трибуны, а площадка – ареной какого-то абстракционистского амфитеатра. Они так и назвали это место – амфитеатром. На площадке торчали ржавые остовы детских лестниц и качелей. Кое-где перекрытия первых этажей рухнувших многоэтажек выдержали и теперь пустые глазницы оконных проёмов злобно смотрели на чужаков. Из-за одной из трибун подымалась вышка мёртвой сталкерши.

Вертолёт имел усиленную броню и всего один иллюминатор – спереди. Иллюминатор был метровой щелью в броне вертолёта, залитой прочным оргстеклом. Этот иллюминатор закрывался бронированными ставнями, так как ситуацию вокруг вертолёта можно было наблюдать на мониторах и по приборам. Он был предусмотрен на случай аварии электронных средств наблюдения. Однако Родионов открыл этот иллюминатор – так камбала больше напоминала ему обычный вертолёт, на котором ему приходилось летать.

Иногда он смотрел в иллюминатор. Он старался вспомнить, какими были деревья и кусты до Удара. В снах ему они представлялись более зелёными. Он вспоминал, как в детстве любил на спор с друзьями побороться на траве недалеко от их дома. Потом они, уставшие, запыхавшиеся и побитые, лежали на этой траве и смотрели на голубое небо сквозь кроны деревьев. Всё имело какой-то добрый, тёплый зелёный цвет. А теперь в этой листве зелёный цвет угадывается лишь с трудом. Он сильно разбавлен оттенками серого, бурого, тёмно-коричневого. Нет, однозначно, это уже не та растительность, которая была. И вид она имеет отталкивающий, вселяющий не спокойствие, а, наоборот, чувство опасности.

Ещё более отталкивающими были звуки мёртвого Минска. Через броню звуки практически не проникали. Но иногда Родионов включал приёмник забортного звука. Недружелюбный шелест листьев, постоянные завывания, ухания и стрекотания каких-то далёких и близких монстров, заставляли выключить звук, чтобы не слышать эту адскую какофонию.

Зато небо, очистившись за десятилетия от поднятой в него тысячами ядерных взрывов гари и пыли, стало таким же прекрасным и голубым. Даже ещё более голубым, чем было. Ещё бы, его столько лет не коптили автомобили и заводские трубы. Родионов смотрел на небо и невольно улыбался. Это небо принадлежит ему – единственному лётчику на ближайшие тысячи километров, если не на всей планете.

Иногда эхо- и фотодатчики срабатывали на движение. На мониторе эхорадара появлялась движущаяся точка, указывающая передвижения какого-то мелкого животного вблизи вертолета. Воочию увидеть этих местных обитателей удавалось редко – они боялись вертолёта и не подходили к нему, прячась в кустах, кронах деревьев и в руинах домов. Лишь несколько раз они видели ворон – обычных ворон без видимых мутаций. Они прилетали, садились вдали вертолёта, что-то клевали, рыли своими лапами в земле и улетали.

Исключением был «Тузик» – так они назвали мутировавшего потомка лисы, волка или собаки. Он постоянно находился или в поле зрения или на экране эхорадара. Шерсть у него была только на голове, конечностях и хвосте. На остальной части тела – голая шкура, обтягивающая рёбра и позвонки худющего животного. На шкуре – раны или язвы – не то проявления какой-то болезни животного, не то следы от схваток с другими зверями. Выглядел Тузик отвратительно, но его суетливая манера, да и то, что он был единственным постоянно наблюдаемым ими живым организмом в амфитеатре, заставило уновцев считать его чуть ли не своим питомцем. Тузик быстро пробегал по амфитеатру, что-то вынюхивая и метя территорию. Двигался он быстро, вздрагивал и прятался от каждого постороннего звука. Иногда он неожиданно бросался в кусты и вытягивал оттуда какого-то мелкого грызуна. Иногда резко взбегал на руины и выл истошным воем, лишь отдалённо напоминающим собачий. Иногда подходил к дюзе канализационного вывода, через который они выбрасывали банки из-под тушенки, специально не до конца вычищенные ложками. Тузик усердно разгрызал банку и вылизывал её содержимое.

Первое происшествие случилось через неделю после прилёта. Был сильный дождь. Он длился уже третий день и залил почти всю арену амфитеатра. Даже Тузик спрятался в свою «будку» – под излом упавшей железобетонной плиты.

Уновец предложил пополнить запасы воды. Родионов глянул на столитровую прозрачную бутыль, заполненный почти наполовину. Он понял, что спецназовец просто хочет выйти из вертолёта, размяться и сменить обстановку. Он решил ему не препятствовать. Спецназовец поспешно, с едва скрываемой радостью, одел костюм и противогаз, быстро вышел в шлюзовой отсек, а потом – за борт. Спустился по небольшому вертолётному лестничному трапу и оказался в воде почти по колено. Он опустил в воду канистру и погрузил её горловину. Вода быстро побежала в канистру. Она была мутной и, безусловно, радиоактивной. Но это не имеет значения. У них есть дистиллятор, который даже мочу может превратить в чистейшее аш-два-о.

Пока набиралась вода, спецназовец огляделся. Снаружи пейзаж смотрелся ещё более мрачно, чем из вертолёта. Не смотря на дождь, где-то всё-равно выли и скулили. Капли дождя, падая на листья мутировавших растений, создавали звук, который не на шутку тревожил.

Случайно спецназовец посмотрел на шасси вертолёта, большое колесо которого наполовину было погружено в воду. Какое-то растение, вроде лианы, подымалось из воды и обвивало шасси. Эта лиана имела древовидный стебель в руку толщиной. Стебель, словно змея, извивался по шасси, подымался к корпусу и под корпусом разделялся на два побега. Они, как две лапы, охватывали корпус и скрывались из виду за изгибами вертолётного корпуса.

Страх у спецназовца может присутствовать только во время безделия и при отсутствии боевой задачи. Теперь же у него была задача – вертолёт необходимо было освободить от этого растительного лассо. Может быть, мощь вертолётного двигателя и сможет разорвать путы, но стоит ли рисковать. Уновец закрыл наполненную канистру, поставил её на ступень трапа, достал штык-нож и уверенными шагами пошёл через воду к шасси. Он начал резать побег ножом. Это было не дерево – намного мягче и эластичней. Он сделал небольшой надрез по резиноподобному побегу. На месте пореза проступил бесцветный сок и побег упал в воду. Что-то насторожило в этом падении – так безжизненный шланг не падает. Побег как-будто отдёрнулся назад и быстро спрятался в воду. Уновец, пожав плечами, развернулся, чтобы подойти к трапу. Он ступил шаг, острая боль обожгла лодыжку. В то же мгновение скрытая под водой петля затянулась на его ноге и потянула от вертолета. Уновец с высоты собственного роста упал в воду. Невидимая верёвка тащила его, он цеплялся за утопленные под водой кусты и траву, но они выскальзывали из перчаток его костюма. А его медленно тащили. Боль в лодыжке усиливалась и стала уже невыносимой. Уновец выхватил нож, как мог изогнулся и провёл лезвием под водой возле ноги. Лезвие наткнулось на скрытую под водой плеть. Он её резанул и хватка ослабла.