Видимо, местные устроили перекрёстный допрос. Женщина выходила, оставляя его наедине со стражником, с кем-то совещалась. Слышны были фразы: «всё что говорит каждый из них сходится до мелочей… но легенду можно выдумать… ты видел их оружие… во всём Муосе столько боеприпасов ни у кого не осталось, даже в бункерах Центра…. А пайку их видел… тушонку, в Муосе такой нигде не делают… да и откормленные смотри какие… Не уж то и вправду с Москвы… Здорово б, если б это оказалось правдой… Но кто мог им послать сигнал?.. Короче нужно в нижний лагерь их, там пусть Талашу докладывают и сами разбираются, не нам эти загадки разгадывать.»

Как не странно, но именно допрашивавшая радиста женщина первой стала верить рассказу Радиста. Изменение её отношения выдали вопросы спустя два часа после начала допроса: «А есть ли у вас радиация? А много ли у вас мутантов? А чем вы питаетесь?» На некоторые вопросы Радист не смог ответить, не поняв их смысла: «Есть ли у вас ленточники? На всех ли станциях у вас есть верхние и нижние лагеря?»

Почувствовав почти дружелюбность, Радист осмелился и спросил: «А почему вы все здесь в балахонах?». Женщина молчала. Радист подумал было, что спросил что-то неприличное. Но вдруг женщина откинула капюшон балахона и Радист содрогнулся. Правая щека и весь лоб женщины были сплошной опухолью насыщенно-бордового, а местами даже сиреневого цвета. Опухоль натянула рот и его правая часть растянулась в какой-то чудовищной улыбке. Глаз от опухоли заплыл, что ещё больше делало лицо отвратительным. По нетронутым опухолью частям лица можно было предположить, что женщине было лет 27 – не больше. Если не считать опухоль, лицо было худым и очень бледным. Это было так ужасно и неожиданно для Радиста, что он отшатнулся. Женщина поспешно натянула балахон и, снова закашлявшись, сказала:

– Уже теперь-то точно вижу, что ты не из Муоса. Привыкай, красавчик, здесь ты ещё и не то увидишь… Добро пожаловать в Муос..

Потом, помолчав, добавила:

– Лет пять назад я была очень даже красива … Да, проклятая радиация, прости Господи… Ладно, хватит на сегодня…

От последних слов местной Радисту стало не по себе. Неужели ему и завтра придётся общаться с этой уродиной.

Этого не случилось. Вечером этого же дня их всех снова собрали и объявили, что ведут в Нижний лагерь. Они подошли к лестнице, посреди которой была установлена гермодверь. Один из балахонщиков открыл лепестковый люк и они поочередно прошли внутрь.

Если атмосфера Верхнего лагеря была пропитана запахом полусгнившего мяса и угрюмости его жителей, одетых в балахоны. То в Нижнем лагере царил запах немытых людских тел, еды, плохо убираемых туалетов. Гомон сотен голосов, крики, смех и плач детей. Весь лагерь был похож на муравейник, причем обитателями муравейника были дети, подростки и совсем уж молодые люди. Они были одеты в какие-то обноски, но ни одного балахона Радист не увидел.

До Радиста дошло, что Нижним лагерем являлась собственно станция метро. Верхним лагерем – подземный вестибюль и переходы.

Их встречали четыре парня и две девушки. У некоторых были перекинуты за спину то же странное оружие, которое они увидели ещё в Верхнем лагере. Встречающие поздоровались с ними всеми за руку и пригласили за собой.

На станции, или в лагере, как его здесь называли, буквально негде было ступить. Привычных для Московского метро палаток здесь было мало. Стояли какие-то коробки, неуклюжие каркасы обитые досками, фанерой, картоном, тканью, соломой и ещё невесть чем. Видимо это и было жильё местных жителей. Кое-где у стен были набиты деревянные помосты, образующие второй этаж и на втором этаже также стояли, прижавшись друг к другу, эти убогие лачуги. Аналогичные помосты с лачугами были сделаны и над путями с обеих сторон платформы. Под сильно закопченным потолком болталось несколько тусклых лампочек. В трёх местах, на свободных от лачуг площадках, горели костры. На кострах готовилась какая-то снедь.

Их провели в служебное помещение в торце платформы, видимо бывшее для местных жителей залом совещаний. Здесь у стен тоже были установлены нары с набросанным на них тряпьём – в свободное от совещаний время это помещение использовалось для жилья.

Уновцам предложили садиться, хотя сесть было почти негде. Потом одна из девушек, видимо считавшаяся среди этой группы старшей, с улыбкой стала говорить:

– Чтобы упростить наше дальнейшее общение с вами, сразу сообщу, каким объёмом информации, любезно предоставленной жителями Верхнего лагеря, мы уже владеем. Совет Верхнего лагеря сообщил нам, что Вы появились со стороны Партизанской. Вы называете себя жителями Московского метро, прилетевшими сюда на вертолёте на зов какой-то радиостанции. Совет Верхнего Лагеря не нашел никаких данных, которые бы опровергли Ваше сообщение. Во всяком случае, мы почти исключили вероятность того, что вы являетесь американцами, ленточниками и, тем более, лесниками или агрессивными диггерами. Других врагов в людском обличии мы до сих пор не знали, поэтому вас относить к врагам тоже будет не справедливо. Являетесь ли вы друзьями и теми, за кого себя выдаёте, перепроверить не просто. Поэтому мы допускаем, что сказанное вами является правдой, но относимся к вам осторожно. Мы постараемся оказать вам в рамках разумного содействие в ваших целях. Но оружие, сами понимаете, вернуть сейчас мы не можем. Это будет сделано только тогда, когда вы покинете владения нашего лагеря. Прежде, чем задать вам интересующие нас вопросы, мы готовы ответить на те вопрос, которые интересуют вас.

Всё это было произнесено девушкой очень быстро, на одном дыхании, с дружелюбной улыбкой на лице. Уновцы не сразу поняли последнюю фразу. Но, увидев ожидание вопроса, Рахманов спросил:

– Что это за люди в балахонах в Верхнем лагере. Они с Вами за одно?

Девушка сразу же затараторила, как будто ожидала этого вопроса:

– По вашим рассказам, в московском метро ситуация, мягко скажем, более благополучна, чем у нас здесь. Поэтому вас может несколько удивить наша социальная структура. Метро – это основная часть обитаемого Муоса – у нас расположено ближе к поверхности. Да и радиация у нас сильнее. Мы более зависимы от поверхности: там у нас находятся плантации картофеля и мастерские. Средств индивидуальной защиты не достаточно, да и мы не можем решить все свои проблемы на поверхности лишь эпизодическими рейдами. Мы вынуждены направлять на поверхность на постоянной основе большое количество людей, что неминуемо ведёт к их облучению со всеми известными последствиями. А количество мутаций среди родившихся детей у нас и так велико. Поэтому у нас установлен Закон, согласно которого каждый рождённый в нашем и дружественном нам лагерях живёт в нижнем лагере до достижения определённого возраста. Жители Нижнего лагеря обучаются, женятся, рожают детей, растят их, работают на фермах, торгую с другими лагерями. Потом все, за исключением специалистов, стерилизуются. И переходят в Верхний лагерь, где более высокая радиация и работы связаны с выходом на поверхность: плантации и мастерские, а также с повышенной опасностью – охрана туннелей и верхних входов. Опережая ваш вопрос, скажу, что в Верхних лагерях люди живут не долго, от трех до десяти лет. Облучение приводит к лейкемии, раковым заболеваниям, разложению тканей, снижению иммунитета. Именно поэтому они ходят в балахонах, которые позволяют от других скрыть внешние проявления болезней, а также являются символом их подвижнической жизни во имя Верхнего и Нижнего лагерей.

Теперь Радист понял, что за запах он чувствовал в Верхнем Лагере – это запах разложения, запах гниющих заживо людей.

Кто-то спросил:

– А какой это возраст, после которого вы переходите в Верхний Лагерь?

– Обычно – 23 года…

Это было очередным шоком для москвичей. Большинство из них были старше 23 лет, а, значит, по местным законам давно должны были быть в Верхнем лагере, в радиоактивном пекле; работать на поверхности без средств индивидуальной защиты и заживо гнить от последствий воздействия радиации. Вот, оказывается, почему почти все население Нижнего Лагеря составляет дети и молодёжь.