Яша поёжился и задумчиво посмотрел в окно на густую зелень Елагина острова.

— Что же это всё-таки такое?

Гриша понял, о чём спрашивает брат.

— Я уже объяснял тебе: это Чрезвычайная комиссия… Чрез-вы-чай-ная! Понятно?

— Н-не очень! — признался Яша.

— А очень и никто не понимает, — утешил его Гриша.

Братья снова замолчали и оба взглянули на часы. Мама велела посидеть спокойно один час, а прошло всего двадцать минут. Стрелки будто отяжелели и двигались медленно-медленно.

Вдруг тяжело заскрипели доски крыльца. Кто-то уверенно стукнул кулаком в дверь. Долетело раскатистое:

— Войти можно?

Оба брата бросились сначала к окну, узнали матросов с эсминца, на котором служил их отец, и первыми оказались у дверей, распахнули её.

— Куратовцам — боевой балтийский! — приветствовал их передний матрос и вытащил из кармана шоколадку. — Трофейная!.. Жуйте на здоровье!

— Рады стараться! — в один голос, как нижние чины перед офицером, прокричали братья. Они не видели шоколада года три, если не больше. Матрос преподнёс им бесценный подарок.

В прихожую вышел отец. Матросы дружно прищёлкнули каблуками и вскинули руки к бескозыркам.

— Так что присланы проведать! — доложил передний. — Узнать про здоровье, Павел Осипович!

— Спасибо, друзья! — Павел Осипович был явно растроган. — И простите, что не в форме… Признаться — не ждал… Проходите, пожалуйста!

Матросы сняли бескозырки и по одному вошли в большую комнату. Гриша и Яша последовали за ними, правильно решив, что часовой запрет с них снят. Посовещавшись с Яшей, Гриша отдал шоколадку маме.

— К чаю… вечером.

Матрос, который был за старшего, предостерегающе поднял палец:

— Это вам — лично! А всем — другое… Василий!

Матрос с вещмешком шагнул к столу, раздёрнул лямки и высыпал груду припасов: две пачки чая, сахар, консервные банки с разными кашами, сухари, большой кусок солонины — всё, что входило в то время в скудный матросский паёк.

Анна Петровна с радостным испугом всплеснула руками. Павел Осипович склонил голову.

— Не смею отказаться!

— Чем богаты! — Василий смущённо откашлялся. — Надо б раньше, да болтались мы за Кронштадтом. А как в Питер пришлёпали — так сразу.

— Спасибо, друзья! — Павел Осипович ещё раз коротко поклонился матросам. Улыбнулся: — Как там наша посудина?

— А что ей?.. Железная!.. Вот вы-то как? — спросил Василий и совсем смутился.

Это из-за него Павлу Осиповичу раздробило руку. Грузили тогда на эсминец смазку. Трёхпудовая бочка с машинным маслом выскользнула из петли и, падая с высоты, приплюснула бы Василия к палубе. Павел Осипович успел оттолкнуть матроса, а сам не сумел увернуться.

— У меня хорошо! — Павел Осипович вынул руку из перевязи, взял с дивана детский мячик и сжал его непослушными пальцами. — Кости уже срослись. Вот — тренируюсь… Скоро вернусь, если меня ещё не совсем списали.

— Как можно! — возмутился старший матрос. — Вас?.. Да мы с вами ещё всю Антанту расклюём и внутреннюю гидру порешим с корнем!.. На Красной Горке зашипели было, да не вышло!

— А вы участвовали… — Павел Осипович поискал подходящие слова и жестко закончил: — в подавлении мятежа?

— Не довелось — другие штурмовали…

Когда заговорили о Красной Горке, Анна Петровна поспешно выпроводила сыновей из комнаты и пошла на кухню — готовить матросам чай.

Они распрощались через полчаса. Чаю попили, но больше ни к чему не притронулись. Павел Осипович проводил их до крыльца и долго стоял на ступенях — смотрел вслед матросам. Вернувшись в дом, он сказал жене так громко и твёрдо, что услышали сыновья:

— Завтра!

— Я почему-то предполагала, что ты сегодня… матросам расскажешь, — с лёгким укором отозвалась Анна Петровна. — А уж они бы сообщили кому следует.

— Не мог… Трудно перед своими!… Ещё слава богу, что их не послали на штурм!

Анна Петровна успокаивающе погладила мужа по больной руке.

— Я тебя не осуждаю… Завтрашний день уже не за горами.

Но и этот день ещё не кончился.

Как всегда, ровно в шесть часов Анна Петровна усадила сыновей за стол в их комнате и начала очередной урок английского языка. Павел Осипович сидел у окна в большой комнате и рассеянно поглядывал то на прохожих, то на газету, всё ещё лежавшую на круглом столике. Он думал о трудном завтрашнем дне и поэтому не сразу узнал в высоком мужчине, который свернул к дому Куратовых, того самого офицера из бывшего военно-морского ведомства. Мешковатый пыльник и соломенная шляпа делали его похожим на привыкшего к частым командировкам служащего какой-нибудь заготовительной конторы. Узнав его, Павел Осипович растерялся. Надо было что-то делать, но что? Он поспешил в прихожую и, не ожидая стука, открыл входную дверь. Гость быстро поднялся по ступеням, протянул руку.

— Рад вас видеть бодрым и наблюдательным!.. Заметили! Эт-то прекрасно!

Павел Осипович отступил, пропуская его в прихожую, указал на большую комнату.

— Заходите… Я сейчас приду к вам.

Он старался выиграть хоть немного времени, чтобы собраться с мыслями. Ему была противна своя нерешительность и беспомощность. Дома в повседневной жизни, на корабле, в бою любая неожиданность не заставала Павла Осиповича врасплох. Только с этим офицером и в первую встречу и сегодня он терялся, не знал, как поступить. Решение явиться в ЧК созрело окончательно. Может быть, не ждать до завтра, а сделать это сегодня, сейчас и, воспользовавшись случаем, силой привести туда и этого человека? Но как раз к насилию Павел Осипович не был готов. Оба они — офицеры, и даже, кажется, гость старше по званию.