Шрифт:
– Но если, капитан, вы за него ручаетесь, то мы, может быть и не сообщим Лаврентию Палычу о его проделках.
Вдруг появившаяся надежда на снисхождение высокого суда вернула к жизни цвет и надежду неотвратимого и справедливого пролетарского карающего органа.
– Я больше не буду, – с пионерским задором прохрипел Копыто.
– Что больше не будете: продавать Родину или плохо ей служить, – я внимательно посмотрел ему в глаза.
– Предавать не буду! Родину! – опер опять задохнулся.
– Значит, уже предавали?!
Его рука потянулась к кобуре, и я не стал испытывать судьбу (кто его знает, может он и не собирается стреляться?) и дружеским тоном как можно более спокойней сказал:
– На первый раз мы вам поверим, товарищ Копыто! Идите и проверьте посты.
Когда он вышел, я обратился к капитану:
– Надо бы послать Сенцова приглядеть за ним, не то сдуру дров наломает…
Когда капитан все рассказал, мне стало жутко и тоскливо: скорей всего Москву сдали почти без боя.
Вернее, бои шли за каждый дом, но это было неорганизованное сопротивление, безнадежное отчаяние брошенных и обманутых людей!
Полк выбили за Яузу и обороняться в Лефортовском парке, когда немец видит тебя, как на ладони, из корпусов МВТУ не было никакого смысла, а даже преступлением. Еще пришлось прихватить раненых из Главного военного госпиталя и только стены тюрьмы да ребята с ЦИАМа с их противотанковыми ружьями и батареей «Катюш», ими же самими изготовленными, позволили полку закрепиться.
Соседи справа тоже, видно, были не дураки и спрятались за кирпичной стеной Немецкого кладбища, по которому немцы не очень-то стреляли и бомбили.
А слева – «Серп и Молот», да еще с Ликеро-водочным заводом стояли насмерть!
Только вот смерть-то не обманешь, и что на судьбе написано, не минуешь!
Где бомбежкой, а где и просто численным перевесом смяли немцы жидкие ряды, и если бы не подоспели мы вовремя, может уже и тюрьму взяли.
Я тоже немного соврал капитану про нашу эвакуацию, про то как нас сбили, – как мы пробивались к нашим и что будет, если наше оружие попадет к немцам.
Подумали мы и о наших дальнейших действиях.
Продержаться до прихода наших мы с капитаном даже не рассматривали: он по причине возможного обстрела тюрьмы из тяжелых орудий, а я из солидарности с ним, и не от того, что могли не продержаться, а потому, что не знал, кого понимать под нашими, и когда они придут!
Можно было идти на прорыв, но куда девать раненых?
В плен капитан сдаваться не хотел, и я его в этом поддержал.
Оставалось одно – погибнуть смертью храбрых!
На том и порешили и разошлись спать.
Проснулся я от холода и чужих голосов.
В кабинете, где нам постелили, за неизвестно откуда взявшейся ширмой был выставлен наружный и внутренний пост.
К утру снаружи стоял молодой, а внутри товарищ Сенцов.
Чтобы не заснуть, они объединились для разговора снаружи, а чтобы знать, что творится внутри, приоткрыли дверь, и этим негодяи меня разбудили!
Я потихоньку встал, и на цыпочках подкрался к двери (да не для того, чтобы подслушать разговор, а чтобы стрельнуть покурить, а на цыпочках – чтоб не разбудить Мурзилку!).
– Дядь Вань! А дядь Вань! – услышал я голос молодого Сенцову. – А ты косить умеешь?!
– А что же не уметь. Умею!
– Дядь Вань! А откуда ты умеешь, если ты городской?
– Оттуда! Я в деревне рос.
– Дядь Вань! А дядь Вань! А почто такой немец злой!
– Почто, почто? Можно подумать, ты добрый?
– Я? Я за Советскую власть воюю.
– А он за свою тоже воюет.
– Так ведь она ж плохая, чего ж за нее воевать?
– А может, он не знает, что она плохая, может ему сказали, что она хорошая!
– У него головы что ль, нет – не может отличить хорошее от плохого?
– Значит, не может!
– А вот тут ты, дядь Вань, и проиграл. А я прав – злой он, вот и прет на нас!
Я вышел из-за двери и поздоровавшись спросил закурить.
Пока Сенцов отсыпал мне махры, молодой повеселел и, автоматически зачислив меня в союзники, видимо по возрасту, стал приставать:
– А вот скажите, товарищ Иванов, товарищу Сенцову, что он не прав, и немец на нас потому пошел, что он фашист и злой, а товарищ Сенцов говорит, что немец не знает, зачем он на нас пошел и что его обманули.