Ибо знайте одно: мне Швейцария не нужна: мне нужна Ваша радость, нужна своя нужностъ — Вам, мне нужен наш день (по возможности — два, по невозможности — один). И только ради этого — все эти комитеты, комиссии и express'ы (NB! у меня уже есть свое dossier: глазами видела!) — и даже моего Пушкина, т. е. впервые настоящего Пушкина по-французски — швейцарцы услышат из-за Вас.

Итак, нуждайтесь во мне и радуйтесь мне до февраля.

________

Иногда, когда уже совсем нестерпимо становилось — слушать и воображать (у меня роковой дар — тут же — глазами — видеть — все)… все эти безразличные вещи („Лига Наций“, „председатель“, „вице-председатель“, Вильгельм, надевающий брошку Савиной — и вдруг — Савинков, кн<язь> Львов, <19>19 г., зеленый стол, Париж — и вдруг Сэр X, а за ним Литвинов, и только за ним — какой-то поляк) я вдруг мысленно ставила перед собой Ваше лицо — которое так мало знаю, в которое никогда не глядела — (но я знала: Ваше!) и словами говорила себе:

— Ничего. Только т'aк достают — сокровище. [1984]

И мне самой смешно и радостно, что все это (до февраля не меньше 60-ти писем: людей друг к другу, их — мне, моих им) из-за человека, которого я не знаю, лица которого не помню и который мне, очевидно, дороже дорогого.

…Обстановка нищая, 2 комн<аты> — 5 человек. Жалобная мебель. Жалобный (наш, ванвский — наизустный) обед. Сердечность.

…А поток — покойников. (Ф<елькне>ру минимум 70 лет). — „Когда я хоронил такого-то“… — …Мой 45-летний приятель, к<оторо>го я на днях хоронил… — „Когда мы с вами (обращ<аясь> к моей спутнице) хоронили милейшего Григория Иваныча“… и т. д.

После обеда я читала свои переводы — Пророка — Чуму — К няне — Для берегов отчизны дальней — и, конечно, победа (я знаю, что во всем мире никто так не может) — но особенно поняли и отозвались, как всегда, женщины — даже 14-летняя швейцарочка, даже паралитичная 75-летняя тетушка, — не он, он с трудом слушал, на глазах разрываясь от накопившихся очередных покойников и комитетов, стерегших щель его рта — проскочить и затопить.

У него были свои няни, свои дальние отчизны, — и он сам был ПРОРОК и ЧУМА.

— Жара была д'oбела, д'oсиня.

Чуть было не опоздали на поезд (они живут за Аннемассом, на пустыре), галопировали всем семейством по всему воскресному удивленному городу, и он, под галоп, успел рассказать мне свою встречу с Милюковым, а кстати и с Платоновым [1985] — а поезд явно уходил, а до следующего — 5 часов (комиссий и мертвецов!) — но поезд не ушел, и мы из последнего дыхания в него сели, и минут пять сидели — дама и я (NB! нынче она совсем больна, а я — совершенно здорова) дыша широко, как рыбы и громко, как моржи.

Итак, мой родной, без нас решено — февраль. Жаль, что не будет совместного поезда (уносящего третьего!) я бы дорого дала (такие вещи живут сослагательными наклонениями!) за несколько часов поезда с Вами, но м. б. к лучшему, и м. б. эти часы когда-нибудь все-таки будут. Мне с Швейцарией — из-за Вас — необходимо связаться: необходимо, чтобы меня там полюбили — я полюбят.

Видите — вот и вышло письмо навстречу: сначала ноябрю, потом февралю.

Я отсюда уезжаю 17-го, в четверг — в 11 ч. 23 мин<уты> утра.

С 15-го пишите мне уже на Vanves:

65, Rue J. В. Potin

Vanves (Seine)

без себя и адр<еса> на обороте, я их знаю, и — как мне сейчас кажется — никогда уже не забуду.

Прилагаемый листочек прошу прочесть не сразу, а — вечером — да? Перед сном.

МЦ

15-го сентября 1936 г. — вторник — чердак — под шум потока.

Ch^ateau d'Arcine

…Я вовсе не считаю Вас забытым, заброшенным и т. д. Я уверена, что Ваши родители, и сестра, и друзья — Вас — по-своему — как умеют — любят.

Но Вы хотите, чтобы все Вас любили не по-своему, а по-Вашему, не как умеют, — а как не умеют: Вы хотите, чтобы все Вас любили — как Вас люблю — я.

И если Ваша мать [1986] сейчас, как я нынче в 5 ч. утра, не просыпается от ожога: с такими легкими навряд ли можно танцевать, это не значит, что она Вас мало любит, это значит, что sie denkt Sie [1987] не так подробно, как я — м. б. и потому еще, что она Вас знает больным — 10 лет, а болезненным — и все 26, я же впервые и одновременно узнаю, что у меня где-то — сын — и что этот сын — больной, и не могу не потрястись этим всей своей привычкой ко всему исключительно-здоровому — и даже как бы несокрушимому — от меня исходящему.

То же самое, как если бы обо мне сказали, что у меня больные стихи.

________

Встречи с Вами я жду не как встречи с незнакомым, а как встречи с сыном — не только заведомо-родным, но мною рожденным, и которого у меня в детстве, в моем и его сне, отняли. Встречи с Вами я жду как Стефания Баденская [1988] встречи с тем, кто для людей был и остался Гаспаром Гаузером, и только для некоторых (и для всех поэтов) — ее сыном: через сложное родство — почти что Наполеонидом. [1989]