— Этот труп еще ужаснее, чем оба предыдущих, Эччеленца. Нужно иметь крепкий желудок, чтобы не стошнило.

Содерини не заметил иронии и продолжал:

— Кто на этот раз?

— Сандро Треви. Он торговец пряностями. Кроме этой лавчонки, у него ничего нет. Во всяком случае, его бакалейная торговля не процветала.

— А кто его нашел?

— Беатриче Неретти, жена аптекаря с Виа делла Торре. Ее, бедняжку, до сих пор трясет…

— Что она здесь делала?

— Говорит, пришла купить пряностей, чтобы приготовить притирание. Увидев, что дверь закрыта, она прошла через черный ход и нашла его в таком состоянии. Она ничего не трогала.

— А кто бы мог? Кроме тебя, конечно… Убийца все тот же?

— Во всяком случае, у него тот же почерк. Сомневаюсь, что во всей Италии найдется еще один столь же изобретательный убийца.

— Что сделали с этим несчастным?

— Если восстановить все по порядку, то можно предположить, что сначала его подвесили на веревке, переброшенной через потолочную балку. Затем ему в задний проход вставили это копье, а вес тела довершил остальное: копье входило медленно, разрывая внутренности, затем проткнуло левое легкое и вышло из груди немного выше сердца.

— Сколько же времени он умирал?

— Копье, должно быть, вышло через час, но умер он не от этого.

— А от чего же?

— Убийца одновременно перерезал ему руки в локтях и ноги в коленях, рассек мышцы и суставы и под конец раздробил их молотком.

— Боже мой, — сдавленно произнес гонфалоньер.

Впрочем, Корбинелли и не подумал прекращать подробное описание убийства:

— Худшее еще впереди… Прежде чем рассечь артерии, убийца наложил жгуты на руки и ноги, чтобы Треви не истек кровью слишком быстро.

Содерини бледнел на глазах.

— А перед тем как снять жгуты, он отрезал ему язык, уши и нос. Они там, на полке, в банке. А вот глаза я не нашел.

Врач указал на сосуд, полный красноватой жидкости, в которой плавали ошметки плоти.

— После этого смерть Треви была мгновенной. Он разом истек кровью. Она здесь, на полу, на стенах, в общем, везде…

— Должно быть, он мучился, как грешник в аду. И никто ничего не слышал?

— Вот это как раз самое интересное в его убийстве, Эччеленца. Идемте покажу!

Гонфалоньер боязливо подошел к трупу, стараясь не наступать на лужи еще не свернувшейся крови. Корбинелли вынул носовой платок, обмакнул его в ведро с водой, которое стояло у его ног, и провел им по шее убитого.

— Я задавал себе тот же вопрос, так как во рту не было кляпа. Но я догадался не сразу.

— Что я должен увидеть? Эти два маленьких пореза?

— Ему перерезали голосовые связки. Еще живому, разумеется. Боль должна быть невыносимой. Можете представить себе, как трудно проделать такое с живым человеком… Я не уверен, что мне бы это удалось даже с трупом. В общем, убийца действовал блестяще, если позволительно так отозваться о его искусстве.

Эти подробности вызвали у гонфалоньера такой приступ тошноты, что он поспешно выскочил из лавки. Руберто Малатеста с несколькими солдатами ждал его снаружи. Содерини знаком подозвал его.

— Ты туда не пойдешь?

— Ну уж нет! Я взглянул издалека, и с меня довольно. У меня не такая выдержка, как у Корбинелли. Он любит кровь, а я не прочь ее пролить. Но это совершенно разные вещи.

— Насколько я понимаю, ты в силлогизмах предпочитаешь посылку, а он вывод.

Прекрасно зная чувства, которые его подручный питал к врачу, Содерини не стал развивать эту тему.

— Что ты обо всем этом думаешь?

— Ума не приложу, Эччеленца. В этих убийствах нет никакой последовательности. И совершаются они по-разному. Единственное, что в них общего, — то, что у всех жертв выколоты глаза.

— Ты видишь связь между жертвами?

— По поводу первых двух я провел очень тщательное расследование. Эти люди не были знакомы. А что касается бакалейщика, то дель Гарбо и Корсоли, может, и заходили в его лавку, как и все, но нет никаких доказательств, что помимо этого их что-то связывало.

— Почему же тогда их так зверски убили?

— Я пришел к тому же выводу, что и Корбинелли. Важно не само убийство, а то, как оно обставлено.

— Да, убийца делает из своих преступлений зрелище. Он хочет, чтобы мы знали о его существовании, и…

В конце улицы показалась долговязая фигура Томмазо Валори.

— Чтобы довершить картину ужасов, нам не хватало только этого болвана… — прошептал Содерини.

Правая рука Савонаролы выступал во главе десятка подростков, старшему из которых было не больше пятнадцати лет. Юнцы шли парами и распевали мрачную молитву. Лица у всех были строгие и замкнутые, словно они и думать забыли о ребяческой беспечности.