На присягу разрешили позвать родных и близких.

К Сухинину приехали мать с отцом.

К Митрохину притащилась его сестра со своим мужем, кстати – офицером, правда флотским, а не артиллерийским.

А к Пузачеву приехала Вероника.

Флотский зять Митрохина привез водки.

Все-таки праздник военный.

Присяга.

После торжественного построения их всех отпустили. До вечерней поверки.

Сухинину неудобно было тащить маму с отцом туда же – в молодежную компанию, которая образовалась вокруг Митрохина и его зятя-лейтенанта, поэтому Сухинин слегка скучал, когда они сидели на бережку и мама заботливо кормила Володю привезенными в стеклянной банке домашними котлетами с тушеными овощами.

– Жалко разогреть не на чем, – сетовала мама.

– Да ладно, и так хороши, – с набитым ртом отвечал Сухинин, а сам наяривая мамины котлетки, душою рвался туда на берег Ладоги, где Вероника, Пузачев, Митрохин и его сеструха с мужем – морским лейтенантом пили водку и распевали их строевую песню: "артиллеристы, Сталин дал приказ…артиллеристы, зовет Отчизна нас… и сотни наших батарей, за жизни наших матерей… тру-ля-лю-ля, тру-ля-лю-ля…" Потом Сухинин пошел провожать маму с папой до электрички.

Сюда, на эту далекую станцию электрички ходили редко, поэтому на вечернюю восьмичасовую на платформе собрались почти все родственники, приехавшие на присягу. На эту электричку и Вероника с Митрохинской родней тоже подтянулись.

И невнимательно в пол-уха разговаривая с матерью, которая однообразно зациклилась на своих советах "не пить сырой воды, чаще мыть ноги, не есть немытых фруктов и вообще беречься от простуд и инфекции", Сухинин глядел не на мать, а с тоской вглядывался в сумерки, туда, где на следующей от них скамейке ждали электрички его друзья. Где Митрохин пьяно наяривал на гитаре, где митрохинская сеструха, здорово уже датая, плясала под гитарные аккорды, напевая что то из репертуара Машины Времени, и где Пузачев взасос, как в последний раз перед смертью, целовался с Вероникой. Как та, при этом, откидывала голову, а Пузачев, словно степной орел над бедной зайчихой, все клевал и клевал ее своими поцелуями, то в шею, то в губы, то, как уже казалось Сухинину, и недопустимо ниже шеи…

А ночью в казарме потом долго не спали.

И все пьяно хвастались в какой-то непристойной солдатской браваде, кто кого и как отымел на этом родительском дне их взрослого пионерлагеря.

К кому жена приезжала, к кому невеста, к кому просто девушка-однокурсница. А умные однокурсницы привозили с собой подружек… Многим досталось в тот вечер сладенького…

А над Сухининым все потешались.

Особенно Митрохин.

– Ну, Вовка, ты не стесняйся, ты теперь подрочи там у себя под одеялом, – громко роготал он в темноте казармы, – мы тебе расскажем, как мы с девушками трахались, а ты подрочи…

Засыпая, Сухинин тогда мечтал о том, что став царём, он повесит Митрохина и Пузачева. Повесит их под барабанный бой перед строем дежурной роты Преображенского полка. Там, на том самом месте возле Арсенала, где вешали декабристов.

Однажды, вынося на помойку ведро, Сухинин так задумался о том, кого и как он повесит, что он вышел на лестницу, не взяв ключей и захлопнул дверь. Особой беды не было, мать с работы приехала бы, да открыла, но три битых часа отираться на лестнице в домашних тапочках, да еще и с идиотским ведром – тоже не очень то веселенькое занятие. Тем более, была сессия, да надо было писать шпаргалки по теормеху. Сухинин постучался было уж в соседскую квартиру, чтобы разрешили позвонить матери на работу, но матери Сухинин звонить не стал, рабочего номера ее наизусть не помнил. Зато позвонил Пузачеву.

– Пишешь? – имея ввиду шпаргалки, спросил Пузачев.

– Я дверь без ключей захлопнул, – пожаловался Сухинин, – от соседей звоню.

– А у тебя дома форточка открыта? – поинтересовался вдруг Пузачев.

– Не помню, вроде открыта, – ответил Сухинин.

– Жди, приеду, – коротко сказал Пузачев и повесил трубку.

Он и правда приехал через полчаса.

Сухинины то жили бедно – в пятиэтажной "хрущевке", а Пузачев со своими богатыми родителями жил в добротной "сталинке".

– Это хорошо, что у вас потолки низкие, – поплевав на ладони, сказал Пузачев.

Он ловко оттолкнулся ногами и в две секунды уже висел между первым и вторым этажами, держась то за водосточную трубу, то перехватываясь за чугунные карнизы на которых крепились ящики для цветов. Ногами Пузачев попеременно опирался то на чей-то подоконник, то на карниз, то просто на шов между железобетонными панелями.

В какие-нибудь две минуты, Пузачев был уже на третьем этаже пятиэтажки, и уже оторвавшись от водосточной трубы, теперь осторожно перешагивал по цветочным ящикам, пробираясь к форточке в окне сухининской квартирки.

– Ух! – сердце сжалось в груди у Сухинина, когда легонечко оттолкнувшись от шатких цветочных ящиков, Пузачев подтянулся к фортке и пол его туловища вслед за головою исчезли, втянувшись в узкий проем.

А вот и ноги в смешных отсюда снизу кедах – втянулись в форточку вслед за туловищем.

– Иди, поднимайся, я дверь открываю, – в уже раскрытое им окно, крикнул Пузачев.

– Ну ты молодец, ну ты герой, – радостно и запыхавшись от шести бегом преодоленных им маршей, признался Сухинин, – ты меня прямо спас.