А вот теперь, чем дальше, тем все хуже. Каждый перелет ему теперь отдавался в груди и в затылке ощущением какого-то безысходного страдания, которое может закончится только самым печальным образом.

Вот оторвались от полосы.

Тюмень – эта столица деревень, осталась внизу и позади.

И внизу и позади осталась Олеся.

Олеся, Олеся, Олеся…

Так птицы поют,

Так птицы поют в поднебесье.

– Как съездил? – после бандитско-брателловских объятий, поинтересовался Митрохин, – как там Вова Кобелев, не совсем еще оборзел?

– Нормально съездил, – дежурно ответил Сухинин, слегка скривившись от учуянного им запаха гнилого зуба, пахнувшего изо рта Митрохина, – Вова вполне вменяем, есть трудности по дальней насосной, но они вполне купируются и преодолимы.

– По дальней насосной я и хотел от тебя потом получить письменный отчет, – сказал Митрохин, и увидав удивление в глазах Сухинина, пояснил, – я ведь с понедельника официальный ВРИО.

– Ах, ну да, – вздохнул Сухинин, – реинкарнация Будды, король умер, да здравствует король…

– Не глумись, – погрозил пальчиком Митрохин, – лучше устрой нам привальную вечеринку, там тебя будет ждать сюрприз.

– Не томи, я не люблю сюрпризов, – надулся Сухинин.

– Вот именно потому что не любишь, потому и буду томить, – самодовольно усмехнулся Митрохин, – приятный сюрприз вдвойне, если угодно…

Вообще, Сухинину, как холостяку, да и еще по принятому среди своих статусу "ни кола – ни двора" (а и то правда – разве можно в приличном обществе считать колом или двором холостяцкую квартиру в триста квадратов!), Сухинину в плане организации привальной вечеринки вышли и амнистия, и послабление. Организацию всего-про-всего взял на себя новоявленный ВРИО и местом встречи объявил дом Пузанова на Десне по Калужскому шоссе. Таким образом, Сухинину оставалось только обеспечить собственную явку.

Доставку тела по исходу первого рабочего дня он доверил своему новому шоферу Коле.

Сюрпризы начинались приятным.

ВРИО закрепил за Сухининым новый "пульман", а его ауди с прежним шофером отдал кому-то из замов.

Кроме того, Сухинин узнал, что для Совета готовят пункт о назначении его – Сухинина начальником Департамента на Митрохинское место. И что самое главное, прошел слушок, что рассматривается вариант выкупа одиннадцати процентов, что наследовала Вероника и перераспределения этих акций между Митрохиным, Сухининым, Баклановым, Фридрихом Яновичем и Колей Кобелевым.

Ну…

– А Вероника? – тут же подумал Сухинин, – ведь тогда у Митрохина отпадает резон жениться на ней!

Хотя, с получением денег за Пузачёвский пакет, с экономической точки зрения Вероника оставалась весьма соблазнительной богатенькой вдовушкой. Но для Митрохина все-же это было мелковато. Если разве только для Бакланова? Но у того были иные виды на собственное будущее, он предпочитал плейбойствовать в своей квартире в районе Сентрал Парк и проводить полу-годовые отпуска в Майами-Бич и на Гавайях в местечке Уай-ки-ки… Алоха – одним словом!

– Так как же все-таки Вероника? Может, именно в этом и есть суть Митрохинского сюрприза? – думал чуткий в своей интуиции Сухинин, когда затянутый в новый тёмно-зеленый, почти черный смокинг от Бриони, не прокатный, а свой, ни разу не надёванный, и в слегка, но не так чтобы до зубной боли, жмущих зеленых крокодиловой кожи в цвет со смокингом туфлях, ехал, а вернее плыл в новом "пульмане" по Калужскому.

Уж тёмно: в санки он садится.

"Пади, пади!" – раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

Ухмыльнувшись, и щелчком сбив с шелкового лацкана несуществующую пылинку, вспомнил вдруг Сухинин из зазубренного им в детстве…

К Talon помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин.

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток,

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Стразбурга пирог нетленный

Меж сыром Лимбургским живым

И ананасом золотым.

Да, насчет жратвы там в доме у вдовушки наверняка все будет на самом высоком уровне, в этом Сухинин не сомневался. Но ирония шла не от гастрономических ассоциаций, а от того, что сам Сухинин никогда не отожествлял себя с Онегиным, с этим холодным вариантом Байроновского плей-боя, адаптированного Пушкиным for Russian soil. Но что-то аналогичное было. И тонкая интуитивная нить предчувствия чего-то воистину иронично-пушкинского, просила и даже требовала разгадки.

– Неужели перемена в Веронике? – улыбнулся Сухинин, – у Пушкина Евгений передумал, очнулся, прозрел и влюбился. А тут Вероника! Забавно.