Тим же уверял себя, что в неблагоприятном впечатлении, произведенном на него Орегоном, повинен только дискомфорт. Он думал, что Орегон окажется более… экологически чистым. В отличие от грязных городских трущоб Мичигана пышущие здоровьем, веселые городишки Орегона пользовались репутацией мест, приближенных к природе, максимально удобных для жителей. Орегон считался краем индивидуализма и свободы. Но увы, это подразумевало неорганизованность и неудобство, безобразные торговые центры, бесконтрольно разрастающиеся пригороды, дешевые кафе, тенистые старые деревья между домами и буйство сорняков. Почему все эти люди не видят, во что превращается их город?

Восторженность Анны-Софи раздражала его. Что это – вежливость или простодушная искренность? Тиму хотелось встряхнуть ее и сказать: «Хватит, довольно! Будь откровенна со мной!»

– О, Тим, я видела Серкит-сити! – счастливо вздохнула Анна-Софи. – Это блаженство! О чем еще я могу мечтать? – И тут же рассмеялась, сообразив, как напыщенно это прозвучало.

Крей не хотел уезжать, не встретившись с прототипами героев своего будущего фильма, не разобравшись в том, что преувеличило его воображение, не уловив стиль их рассуждений и не убедившись, что они нормальные люди.

– Карикатура – враг мучительного, но необходимого реализма, в стиле которого я задумал снять этот фильм, – говорил он. Он хотел съездить к Сью-Энн – конечно, если Делия не перепутала ее адрес.

Сью-Энн жила в Уэстморленде, в длинном строении, представляющем собой полукруглый ряд маленьких коттеджей чуть в стороне от улицы. Наверное, когда-то здесь размещался мотель. У дверей коттеджей стояли автомобили и фургоны, несколько машин было припарковано на боковом дворе. Крей постучал в первую попавшуюся дверь и спросил про Сью-Энн. Полная, вполне нормальная с виду женщина сказала, что уже давно не видела ее, но высказала предположение, что, возможно, Сью-Энн гостит у своей матери.

– Да вы заходите, на улице холодно. Сейчас позвоню знакомым и попробую выяснить, где она. Может, опять попала в больницу.

Крей и его спутники прошли в дом. В гостиной на стульчиках сидело четверо детей.

– Это наша школа, – объяснила хозяйка. – Мы даем детям домашнее воспитание.

– Хорошо, очень хорошо, – отозвался Серж Крей, потирая ладони.

– Понимаете, на земле живет немало людей, личность которых сформирована с помощью чуждых, садистских методов воспитания. Эти существа ничем не напоминают нас, они словно принадлежат к совсем другому виду. К примеру, как жители Руанды, которые истребляют друг друга. Нет, мы сами учим и воспитываем своих детей, – деловито продолжала женщина. – Хотите кофе?

– Расскажите мне, как вы живете, – попросил ее Крей.

Клара понимала, что Антуан – славный человек. Это условие не было обязательным, хватило бы и его внешней привлекательности, но благодаря ему Клара безоглядно влюбилась в Антуана. Он был очень похож на нее, только мужского пола, – скромный, корректный человек, до сих пор ведущий размеренную, правильную жизнь. Слова «безмолвное отчаяние» как-то не вязались с его привилегиями и возможностями в обществе. Но его правильная личная жизнь вдруг превратилась в драму, в потакание своим прихотям, порожденное доныне неизведанными желаниями. Только на три дня, решили они. Потом они будут лишь улыбаться друг другу при встрече. Так и должно быть. Но их сердца восставали против такой холодной расчетливости – по крайней мере сердце Клары.

Она понятия не имела, что Антуан говорил своей жене, как объяснял коллегам частые отлучки, такие неожиданные для добропорядочного, сдержанного мужчины. На работе у Антуана секретарши переглядывались с понимающими улыбками.

Он приезжал к завтраку, и они предавались любви, потом обедали и опять занимались любовью, вместе ужинали и бродили по лесу, держась за руки. Им казалось, что Платон наблюдает за ними из вечности с благосклонной улыбкой, считая то, что случилось с ними, подтверждением своей теории. Конечно, оставаться у Клары на ночь Антуан не мог. По ночам Клара изводилась от ожидания, бодрствовала до двух часов, чтобы поговорить с Орегоном и опять выслушать уверения Сержа в том, что с ее матерью все в порядке.

Однажды утром Антуан приехал из Парижа и повел Клару к себе. Они шли по лесу; ротвейлеры давно привыкли к ним и не обращали на них никакого внимания.

– Мне просто захотелось увидеть тебя там, в моем доме. Нам никто не помешает. В будние дни дом пустует.

Подобно Кларе, ему нравилось совершать дерзкие поступки, нарушать запреты. В семье его всегда считали паинькой и миротворцем, он редко изменял Труди и никогда не причинял беспокойства ни ей, ни своей матери, ни любой другой женщине в семье, пока не…

Клара старалась не смотреть на оленьи рога в холле – их символическая роль в ее жизни была слишком значительна. Антуан принес из погреба «Жевре-Шамбертен» 1985 года, Клара потушила грибы, он поджарил тосты. Они ели в кухне и болтали и в конце концов предались любви на диване в гостиной. Вероятно, Антуан решил, что Кларе будет неприятен вид супружеского ложа, а может, и сам считал его священным. Клара так и не поняла, в чем дело, но была рада, что ей не пришлось видеть две подушки, две тумбочки, две зубные щетки в ванной.