Сам засучил ногами, освобождаясь теперь от телефонного провода – нельзя вязать проводом, ребята, растягивается он, не держит узлы. «Парусник», набрав воздуха, вновь пошел буром – а зря, к атаке надо готовиться, надо было отбежать, очухаться. Теперь же – хрясь! – мордой на костлявую задницу своей подружки. Вот так работают в спецназе.

Багрянцев набросил провод на шею Эллочки, перебросил конец между ног Моти, закрутил край ему через горло. На горло не надо становиться ножкой, мадам, это пижонство, – шею надо воедино связывать с руками и ногами, чтобы меньше трепыхались. Учить вас еще надо, салаг.

– А теперь слушайте меня, – поднял утюг Мишка над связанными вместе, воедино, наспех противниками. – Теперь я повожу им по вашим личикам. Очень красивые личики будут, гарантирую. Но есть вариант. Вы называете мне тех, кто насиловал жену командира ОМОНа. Ну!

Он приблизил утюг к лицу Моти. Тот зарычал, и Мишка, только что через крик сам вылезший из петель, коленом поддел его в промежность – не дергайся.

– Не хочешь? Эллочка, давай ты. Извини, но не до джентльменства, – Мишка стал подносить блестящую, жаркую лодочку поверхности утюга к хозяйке.

– Не-ет, – закричала она. Ого, и голосок прорезался. – Я не знаю, меня не было.

– Ребята, вы понимаете, что я не могу с вами долго возиться и упрашивать. На нет – и суда нет. Но я знаю ваши законы и помогу избежать их. Будете говорить по очереди, я вас повязываю одной веревочкой, а дальше как хотите. Итак, Мотя. Ты был? – Мишка ткнул носиком утюга в то же место, куда касался его самого «парусник».

– Да-а, – простонал тот.

– Второй – Гера? – Багрянцев дал посмотреться в пышущее жаром «зеркальце» девице.

– Да!

– Третий – Данилыч?

Только кивнул Мотя, побоявшись про старшего сказать вслух.

– Четвертый?

– Тенгиз.

– Адреса, телефоны, как их можно найти? Быстрее, не нервируйте, – Мишка поставил горячую ношу на живот Моте. Тот взвился, выгнулся, но захрипела Эллочка, да и сам «парусник» захватал воздух – вот зачем горлышки нужны, чтобы сами себя душили. Так что трусы сами жуйте, если есть охота.

– Адреса, – повторил Мишка, дотягиваясь до книжной полки. Не глядя, нашарил там фломастер, вырвал страницу из какой-то книги: – Пишу.

Когда поставил точку – словно нажал звонок. Но фломастер застыл, а звонок повторился и второй, и третий раз – коротко, условно, и пробежало облегчение по лицам поверженных, затаились, притихли они, не желая больше привлекать к себе внимание капитана.

– Пикнете – убью, – предупредил Мишка, но для большей гарантии затолкал в рты валявшийся под ногами плед. Вышел в коридор. Надел свою куртку. Размял для новой драки горящие от боли руки – рано им успокаиваться, любая оплошность опять захлопнет ловушку и тогда…

В дверь вновь трижды позвонили, и на третьем звонке, щелкнув замком, в открывшуюся дверь влепил открывшемуся Данилычу в живот. Это вам не с Зитой воевать. Сбив согнувшегося водителя в угол площадки, помчался вниз по темной узкой лестнице. Запутался немного в дверях – ломанулся было в закрытую половину, но выскочил на простор, на волю, на свежий воздух раньше, чем послышался вдогонку мат Данилыча.

Теперь – ноги в руки.

Однако ударил свет фар, лишь только он выбежал на улицу, взревел за спиной мотор стоявшего у подъезда автомобиля. Гера? Остался сидеть в машине Данилыча?

Гул начал стремительно нарастать, Мишкина тень – укорачиваться и становиться отчетливее, а вдоль тротуара – сплошняком заборные плиты. Черт бы побрал эти новые районы. Но впереди – резкий поворот, надо что-то предпринять там. Гера достаточно выпил, надо использовать его замедленную реакцию. А пока бежать, рвать, как к золотой медали. Ах, спасительные русские дороги – рытвины да камни. Камни! Надо ухватить камень, и на повороте – в стекло.

Потерял секунду, укоротилась страшно тень, но камень – в руке. Поворот. Быстрее же. Еще чуть. Справа – кусты. Попасть в стекло. Пора.

С разворота (никогда не играл в гандбол), только краем глаза ухватив цель, бросаясь сам за кусты, запустил «подарочек» чуть повыше слепящих глаз машины. Звон стекла, дикий, надрывный скрип тормозов, словно не Гера, а машина спасала свою жизнь. Глухой удар о плиты. Тишина.

Поднявшись, но, не выходя из кустов, Багрянцев оглядел сплющенный, осевший прямо у забора «жигуленок». Из разбитого окна торчала безжизненная рука Геры. Надо было вроде подойти, помочь, если только он остался жив после такого удара, но на дороге мелькнули фары другого автомобиля, и Багрянцев поспешил в глубь оврага. Он не хотел убивать. Ситуация, бог свидетель, складывалась так, что он или сопротивляется, или летит под колеса «жигулей». С какой стати он должен был отдавать свою жизнь? К тому же Гера – один из тех, кто мучил Зиту, подвел ее к самоубийству. И в честь чего жалеть о смерти убийцы и насильника? Попадись им кто другой, не прошедший школу спецназа, были бы ему и утюги, и клей, и колеса. Нет, в самом деле, каяться не в чем. Все честно. Более чем честно, ведь он был один против трех, не считая Эллочки. Хотя эта дамочка сама троих стоит.