Трем членам комиссии одновременно пришло в голову, что этот Альберт не затеряется в тени своего тезки.

— Отлично, — сказал председатель, впервые вспомнив о своих полномочиях, — вызовите следующего!

А Доктор даже зааплодировал ему вслед.

При звуке этих аплодисментов, через столько лет вновь выпавших на долю конкурента, Влк помрачнел. Хотя он и был доволен — ведь Альберт своими успехами обязан ему, — но все-таки решил не выпускать парня из-под контроля. Хорошо еще, невольно подумалось ему, что у него на спине этот ужасный… Он не успел устыдиться своей мысли, ибо тут же позабыл обо всем на свете. На пороге стояла Лизинка.

— Скандалы не помогут, — жестко сказал он, глядя на ее растрепанные волосы и покрасневшие глаза. Он гнал прочь малейшее сочувствие, чтобы хватило сил довести дело до конца, и потому не переставая твердил про себя, что повод — более чем подходящий. Когда он попытался еще раз дозвониться к ней из-под.

54.

Лизинки, а она не сняла трубку, у него кошки заскребли на душе: вместо того чтобы лететь к ней на помощь (он вспомнил о таблетках в ночном столике), он лежал тут, в сущности, в полном комфорте, с девочкой, которая дала ему многое, но в сравнении с Маркетой — почти ничего. Однако он не мог ни поторопить природу, ни — когда клещи любви наконец разомкнулись — приделать крылья таксисту, который вез их от границы (поезд, конечно же, не стал их дожидаться). Он мог лишь упросить его, заплатив солидные чаевые, позаботиться о спящей Лизинке, но сначала завезти домой его самого. Влк открыл дверь, едва пробило шесть, и ужаснулся.

Их квартира, всегда стерильно чистая, словно больничная палата, носила следы дикого погрома либо полицейского обыска. Ему пришлось пробираться через груду барахла, разбросанного по всей прихожей. Включив свет — в квартире царил полумрак, — он увидел, что ходит по собственной обуви, по одежде, сорванной с плечиков, по белью, рубашкам, вытащенным из гардероба и нарочно скомканным, по грудам книг, вышвырнутых из книжного шкафа. Как во сне, он добрался до двери спальни, а открыв ее, понял, почему даже самые интеллигентные люди становятся иной раз убийцами, хотя прекрасно понимают, что это прямой путь в руки исполнителя.

На просторном французском диване — здесь он в первые годы их брака не раз занимался любовью с Маркетой, а последние нежно обнимал ее, причем их семейное ложе ни разу не осквернила ни одна любовница — лежала, совершенно голая его собственная жена, переплетясь с худым патлатым парнем, который годился ей в сыновья, а при некотором воображении — даже во внуки. Заметив мужа, она не выказала ни малейшего испуга.

— Доброе утро, — сказала она язвительно. — Сваришь нам кофе?

То, что случилось после, он вспоминал, как сквозь туман. Ясно помнил одно: он ударил жену впервые в жизни, а ее хахаля протащил за волосы к самым дверям гостиной; когда же вопли патлатого стали невыносимы, он заткнул ему рот первым, до чего смог дотянуться — парой своих носков, — и огляделся по сторонам.

— В кладовке, — сказала Маркета, даже не поморщившись от оплеухи и наблюдая за происходящим с дивана, как с трибуны стадиона, — столько бельевой веревки, что тебе хватит перевешать в доме всех. И себя заодно обслужи, у тебя же лучше всех получается, а то еще попадешь в плохие руки.

Повешенный, — засмеялась она с ненавистью, — вешатель!

— Хватит его одного! — прорычал Влк. — И держу пари, что отделаюсь условным сроком!

— Это вряд ли. — Она расхохоталась во весь рот, и он заметил, что у нее из десен сочится кровь. — Я себе мальчика подобрала — лучше не придумаешь.

— А вот сейчас он станет девочкой! — рявкнул Влк и тюкнул свободной рукой бутылку из-под вина, которое эти двое, видимо, выпили во время прелюдии, а может, и пока трахались. — Для кастрации и осколка хватит!

— Это, — сладко промурлыкала Маркета, — единственный сын министра внутренних дел, он приходил проситься в твое училище.

Во имя чести Влк готов был пожертвовать и карьерой, и свободой, но училище… училище оставалось превыше всего, и сейчас он как никогда понял это; оно хоть и было его детищем, но в то же время ему не принадлежало, как не принадлежит художнику созданный им шедевр. Измена Маркеты была тем коварнее, что метила в его ахиллесову пяту. Он отшвырнул ставший ненужным осколок, плюнул гаденышу в глаза и пошел в душ. Когда он вернулся, юный прелюбодей уже исчез, но Маркета по-прежнему лежала в той же бесстыжей позе.

— Я подумала, — сказала она, — что ты собираешься переезжать. И даже кое-что тут для тебя приготовила…

— Могла бы сначала спросить, — сказал он. — Тогда не пришлось бы утруждать себя.

— Ай-яй-яй! — сказала она с наигранным участием. — Что, эта потаскушка тебе не дала?

— На этой потаскушке, — сказал он, решив отплатить ей жестокой прямотой, — я женюсь. Переезжать придется тебе.

Хотя к первой новости она была готова и уже загодя отомстила, в ней все еще теплилась надежда, что она думает о нем слишком плохо, что их семейный кризис — плод ее воспаленного воображения. Надежда угасла, растоптанная его ответом, и ее душу до краев наполнило отчаяние. Схватив другую бутылку, валявшуюся на диване, она что было силы швырнула ее в мужа, но не попала. Бутылка угодила в прелестную вещицу — фарфоровую челюсть, подарок Влка к ее пятидесятилетию. Челюсть разбилась, а никому не нужная бутылка осталась цела.

— Скандалы не помогут, — произнес Влк как можно жестче, чтобы не упустить последнюю возможность направить свою и ее жизнь в нужное русло. — Я люблю эту девушку и не могу без нее жить. С другой стороны, я несу ответственность и за тебя, поэтому у меня есть одно предложение: не усложняй развод и тогда я сделаю тебе небольшую квартиру, где ты сможешь до самой смерти, — он не удержался от горькой усмешки, — развлекаться со своими мальчиками.

Пока он это говорил, ему все время казалось, что она смотрит сквозь него и даже сквозь стены комнаты; вдруг из ее глаз, измученных бессонницей и покрасневших из-за контактных линз, хлынули слезы, а губы прошептали: