— Тахеци, — сказал он как можно небрежнее, — вам что, холодно?

Лизинка была занята интересной игрой. Когда она подпрыгивала, мясник словно опускал обух. Когда приседала — как бы опять заносил его. Если останавливалась, мясник не шевелился, и у теленка появлялся шанс. В ответ она покачала головой.

Доцент осмотрелся, словно не веря своим глазам.

— А где все? — спросил он с наигранным удивлением.

В ответ она пожала плечами.

— А, черт, — ругнулся он с весьма натуральным испугом, — может, сбор был назначен на час раньше?

Не оставляя ей времени на размышление, он потянулся к правой дверце, открыл ее и скомандовал — голос точь-в-точь как у раздраженного учителя:

— Быстрее! Может, еще нагоним их!

С этой минуты он умышленно хранил молчание — не хотел вызывать подозрений говорливостью, обычно ему не свойственной. Перед выездом на загородное шоссе он нажал кнопку рядом с зажиганием; превосходно развитым боковым зрением — исполнитель должен видеть даже происходящее за углом, внушал он своим подопечным, ибо, как и укротитель, работает с материалом, лишенным морали, а потому способным на все, — Шимса заметил, что она пришла в восторг от автоматики: сложенная сзади крыша сначала расправилась, словно парус, а затем герметично накрыла салон. Внутри потеплело, и атмосфера стала как бы более интимной. До него дошло, что они впервые остались наедине, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, в этой маленькой уютной спаленке на колесах. Кстати, на панели имелась еще одна кнопочка, опускавшая спинки передних сидений до уровня задних, получалась походная кровать. На ней он дал путевку в жизнь не одной девчонке (из тех, кого не стоило пускать в квартиру, а тем более возить на дачу). При взгляде на чистый, беззащитный профиль Лизинки его охватил такой страх ее потерять, так захотелось прямо сейчас съехать с. шоссе и завалить ее в ближнем лесочке… Кретин, тотчас одернул он себя, это тебе не какая-нибудь брюнеточка-лолита, запрыгивающая в машину уже без трусиков! Вдобавок он понял, что явственно различимый аромат чабреца и пупавника доносится не от придорожных лужаек — почки только-только начинали лопаться под лучами входившего в силу солнца (весна, с трепетом вспомнил он, сегодня же весна пришла!), — а от ее тела, не знакомого пока с парфюмерией, подобно ее душе, еще не изведавшей страсти. Нет, он возьмет ее не как дешевую «давалку» — так он называл всех тех, которыми гнушался после первого употребления. Он будет обладать ею, как королевой: на ложе с балдахином, под грохот канонады и ликование толпы.

От фантазий его отвлекло настораживающее постукивание: стрелка тахометра давно пересекла критическую и предельную отметки и теперь билась о боковую стенку прибора. Опомнившись, он со сноровкой опытного шофера стал миллиметр за миллиметром отпускать педаль газа, пока скорость не упала до нормы. Он был потрясен — стоило еще чуть-чуть пережать движок, и полетел бы он на этой широкой и оживленной автостраде в тартарары со всеми своими планами! От него не ускользнуло и почему-то встревожило, что, когда машина ходуном ходила от перегрузок, девушка и бровью не повела. Дева… повторил он про себя, и ему вспомнилась картинка из школьного учебника: такое же хрупкое существо, только облаченное в доспехи, опирается на тяжелый меч. Он поспешил отогнать смутное беспокойство: до сего времени его обаяние и сексуальность неотразимо действовали на самых железных дев — они сами скидывали латы и распахивали ворота.

Он чуть не проскочил поворот, обозначенный на автомобильной карте, и, лишь резко затормозив, избежал многокилометрового прогона до следующего разворота; он отметил, что Лизинка не испугалась. Еще с полчаса они кружили по проселкам, объезжая поля, покрытые серым ноздреватым снегом, пока наконец машину не засосало с прерывистым свистом в подобие тоннеля — неухоженную аллею из редких деревьев. Шимса сбавлял скорость, интервалы между свистящими звуками увеличивались, вот уже можно было различить на ветвях почки, готовые салютовать весне. Колеса протарахтели по дощатому мостику, и машина встала на берегу озера, у замка, в котором размещались запасники Музея Востока. По озерной глади скользили лишь стройные силуэты двух лебедей, раньше срока прилетевших с Юга и не знающих, чем им пока заняться, — точь-в-точь первые курортники, прибывшие на воды. Кроме них, на всю округу — ни одной живой души, никакого микроавтобуса с ребятами.

— Как же так?.. — забеспокоился Шимса. Он вылез из машины и стал осматриваться, пытаясь обнаружить хоть какие-то следы пребывания группы, пока не поймал себя на том, что поддался на собственный обман. Тем убедительнее выглядело продолжение.

— Пойду разузнаю, — бросил он девушке и направился к массивным створчатым воротам, в которых была небольшая дверь. В кухне (к ней вывел запах жареной гусятины; когда жена управляющего поливала птицу жиром, Шимсе пришло в голову, что это может быть лебедь, и его слегка замутило) он выведал лишь то, что сам звонил сюда утром, представившись Влком. Шимса выбрался на свежий воздух, сделал глубокий вдох и, наполнив легкие кислородом, остолбенел.

Лизинка потягивалась. Подняв руки, она уперлась полусогнутыми ногами в перегородку и запрокинулась назад. Ее тело подобно луку выгнулось на спинке сиденья. Полы жакета распахнулись, и под белой майкой обозначились грудки, которые оправдали самые смелые ожидания Шимсы. Он чуть не вскрикнул — так сразу и сильно напряглась плоть; перехватило дыхание, обтягивающие джинсы причиняли нестерпимую боль. Округа казалась безлюдной, но у нее могли быть тысячи глаз, да и из замка вот-вот мог кто-нибудь выйти; положение становилось безнадежным. А тут еще девушка открыла глаза; он готов был поклясться, что разглядел в них насмешку. Он стиснул зубы, засунул правый кулак в карман, чтобы меньше давило, и пошел к машине.

Лизинка наблюдала за ним. Когда он выставлял вперед правую ногу, в правом кармане вырисовывался кулак, когда левую — в левом кармане тоже обозначалось нечто вроде кулака, хотя левая рука в это время была засунута под брючный ремень с затейливой пряжкой-подковкой.

Изнемогая от тянущей боли — подобной ему не доводилось испытывать после той варфоломеевской ночи — и от неутоленной страсти, он отбросил всякую тактику. Либо, сказал он себе, эта насмешка мне только чудится, а я трачу время, изобретаю уловки, как сбить с толку наивное дитя, либо она давно догадалась что к чему — тогда стоит ли тянуть волынку и мучиться? Он доиграл партию до того момента, когда девушку хочешь не хочешь пора брать любой ценой. Только как любовница она могла бы проглотить ложь; останься она всего лишь ученицей, та же ложь погубит его в ее глазах. Поэтому он разом вывалил на нее все фразы, которые напридумывал ночью и собирался растянуть на весь день, чтобы без спешки и ненавязчиво подвести ее к цели.

— Не приезжали. — Он заговорил в телеграфном стиле. — У шефа радикулит. До нас не дозвонились. Может, пообедаем? Я тут знаю одно чудное местечко. А вечером что будем делать? Кофе по-ирландски не хотите? Кстати, у меня тут дача рядом. С утра еду готовить Акцию. Хотите получить зачет? Здесь можно переночевать. Ну, так, — выпалил он без передышки, — что?

Он отвез бы ее к себе и насильно, но молил Бога, чтобы она сказала «да»; цена ее согласия — обручальное кольцо, потому что в этом случае она приняла бы на себя часть ответственности. Она выпрямилась на сиденье и щелкнула карабином предохранительного ремня. Это не было однозначным ответом, но давало ему возможность рассудить по-своему. Он крякнул, протискиваясь за руль — левая нога словно одеревенела, — но тут же нажал правой на газ, и машина, взревев, вылетела на финишную прямую. Об обеде он больше не заикался, одолевая перегон за перегоном стокилометровую трассу. Всю дорогу он молчал, но ему показалось, что они доехали мигом. Наверное, еще и потому, что болезненная вспышка страсти сменилась обычным возбуждением, отчасти даже приятным, да и по пути он до мельчайших подробностей продумал последний акт спектакля, кульминацией которого должен был стать первый акт любви.