– Что спросить-то?

– Спроси, кто ему дороже. Ты или эта его корова Жопокоренцева… Поставь вопрос ребром!

– Ты думаешь, поможет?

– Хуже точно не будет! – В голосе Любы звучала обнадеживающая уверенность.

– А вдруг он меня после этого… бросит? – спрашивала Таня, и глаза ее светились неподдельным ужасом.

– Ага. Бросит он тебя. Как же!

Через неделю Таня решилась последовать Любиному совету. И, нагрянув к Воздвиженскому влажным апрельским утром, учинила выяснение отношений.

Больше всего ее удивило то, что, получив от нее прямые и, как ей казалось, неприличные вопросы, Воздвиженский не нашел нужным юлить и отпираться.

– Да, мы с Аполлинарией иногда… занимаемся тем, что среди людей не нашего круга принято называть плебейским словом «секс», – безмятежно попивая кофей, разъяснял Мирослав. Лицо у него с похмелья было слегка отечным. – Но в целом у нас с ней чисто духовные отношения!

– Хм! – сказала Таня.

– Ты же знаешь, Танек, Аполлинария любит своего мужа. Я для нее только эпизод… Наш бурный роман остался в прошлом. В далеком прошлом… – продолжал Мирослав.

– Но спите-то вы в настоящем! – возмущенно выкрикнула Таня.

– Сколь ты все же молода и наивна, Снегурочка моя, – с деланным достоинством провозглашал Воздвиженский. – «Спите»… Ты бы еще сказала «дуетесь», как у вас, студентов, принято…

– Как это не называй, а суть – одна! Порнографическая!

– Вот она, планета Екатерина… Собственной персоной! Ты хоть понимаешь, дорогая моя, сколь сложен мир человеческих чувств?

– Это я понимаю, – кивнула Таня, старательно делая вид, что не обиделась за планету Екатерину.

– И в этом мире существуют тысячи оттенков! Миллионы нюансов! Сотни настроений! Эх, если бы ты знала, сколь безгрешны наши отношения с Полинькой… Сколь много в них чистого, горнего света, – разглагольствовал Мирослав, опершись локтем на сложенные башней диванные подушки. Распахнувшийся халат обнажил покрытый черными волосами живот и изрядную грудь. – Впрочем, если тебе это неприятно, Снегурочка моя, я готов прекратить отношения с Аполлинарией… Я, конечно, имею в виду их физический аспект! Мне это элементарно! Ведь я люблю ее не как женщину, но как родственную душу! Я люблю ее тонкий ум, ее кроткий взгляд, ее способность понимать с полуслова…

– Может быть, это слишком сложные материи для дурочки с Екатерины, но мне кажется – это какое-то извращение!

– Что именно, душа моя?

– То, что ты любишь меня, но со мной не спишь! А с ней спишь, но ее не любишь!

– Ах вот оно что… – Воздвиженский меланхолически запустил пятерню в свою густую бороду. – То есть ты хочешь, чтобы я с тобой переспал. Так?

Вывод этот из сказанного Таней никоим образом не следовал. Тем не менее по сути он являлся верным. И Таня, выдержав длинную паузу, за время которой ее щеки успели стать пунцовыми, отвечала:

– Да.

– Тогда знаешь… – задумчиво сказал Воздвиженский. – Лучше бы тебе перед этим чего-нибудь выпить… Например, ликеру…

И на глазах у оторопевшей Тани он вскочил, распахнул створки своего скудного бара и принялся греметь полупустыми бутылками, бормоча себе под нос «выдохлась, зар-раза», «какой же этот Закрепищечин все-таки проглот!» и «наверное, саке слабовато будет, пятнадцать градусов – это же мизер…».

Когда он наконец возвратился к Тане с высоким бокалом, в котором слоями стояли конкордианская экспортная ржаная водка «Слеза блаженных», вязкий вишневый ликер «Первый поцелуй» и восстановленный из концентрата сок черной дыни (основной продукт питания дружественных чоругов), Таня почувствовала себя зверушкой, которой добрый доктор Айболит несет полезную микстуру.

– Пей! – потребовал Воздвиженский, протягивая Тане бокал.

– Зачем?

– Так надо!

В тот день Таня много раз повторяла про себя эти слова. Очень уж хорошо они объясняли все то, что произошло после.

Как ни странно, после того апрельского утра их отношения с Воздвиженским совершенно не изменились. Разве что в программу Таниных дневных визитов был добавлен еще один пункт.

Или скорее подпунктик.

Поначалу Таня была довольна. «Теперь у меня все по-человечески».

А вот Тамила после рассказов Тани о том, «как все было», просто возненавидела Воздвиженского.

«У-у, обезьяна хитромудрая! Даже слышать больше про него не хочу!» – ярилась она и грозила подразумеваемому поэту кулачком.

Люба, которую Танин «эпизод» тоже навел на мрачные мысли относительно будущего ее подруги, усиленно пыталась сватать ей молодых подводников – оставшихся непристроенными сокурсников своего кадета Андрюхи.

Куда там! Таня неизменно воротила свой ксеноархеологический нос от подтянутых, выдубленных ветром, солью, одеколоном Серег и Борек с их незамысловатым юморком…