– Вы очень любезны. Но я вынужден отказаться от вашего предложения.

– Благодарю вас. Мои руки останутся чисты.

Ферван, не оглядываясь, быстро зашагал к вертолету.

Я стоял на месте как приклеенный.

Он – резко, очень резко – остановился и обернулся ко мне.

– Последний шанс: ДОА. Если вы выразите сейчас свое согласие – я еще раз поговорю с Шапуром, и, думаю, мы все уладим.

– Нет.

– Прощайте.

Запрыгнули в боковую дверь солдаты, Ферван молодцевато вскочил в кабину.

С певучим воем разогнался ротор.

Вертолет свечой пошел вверх.

Мне захотелось помахать ему рукой – по привычке. Вот была бы глупость так глупость!

Положение мое было не просто опасным. Оно было безнадежным. Ферван похоронил меня заживо под открытым небом. Ветер и солнце должны были выполнить работу по полной мумификации моего организма примерно за десять стандартных суток.

Десять – теоретический максимум. Фактически же, с поправкой на особые условия Глагола, моим мучениям предстояло завершиться в ближайшем гравимагнитном осцилляторе.

Если я покину сравнительно безопасный Карниз и попытаюсь отыскать здесь «добрых людей» (выбор которых был небогат: либо злобные манихеи, либо благонравные клонские каратели), мне суждено погибнуть в течение вторых суток. Так гласили мои интуитивные представления о математической статистике. Если же останусь на Карнизе – пять, ну пусть семь суток я протяну.

Но я, русский пилот Александр Пушкин, позывной «Лепаж», эскадрилья И-02 19-го отдельного авиакрыла, сидеть на Карнизе не собирался. Какой смысл затягивать агонию?

Пока мы летели, я не сводил глаз с обзорного экрана. Я запомнил многое, в том числе – примерную конфигурацию аномалий на последнем отрезке полета, от каньона Стикса до Карниза. Первое время мне следует идти строго на север, пока не покажется приметная коническая гора вся в бурых неаппетитных потеках. Ее нужно будет обойти слева, повернув на запад, и тогда большущая плеяда аномалий останется от меня к северо-востоку. После этого я смогу снова взять прежний курс и бесхлопотно топать до самого Стикса.

Что мне это давало?

Честно говоря, ничего.

В каньоне Стикса на многие десятки километров залегала Муть. Чтобы не лезть в слои повышенного давления и не испытывать судьбу, переплывая серые воды Стикса, мне требовалось подняться вверх параллельно каньону еще километров на сорок. После этого…

Ох, после этого я мог на свой страх и риск попить из Стикса водички. Там, в верхнем течении, по крайней мере не было Мути.

Ну а после… А после – либо от этой водички умереть (вариант «Ферван не солгал»), либо приободриться и идти дальше (вариант «Солгал») по направлению к лагерю.

Лучшего плана не было, кроме как на своих двоих повторить маршрут вертолета. Подобный подвиг казался невозможным, а потому мне оставалось лишь молиться и надеяться. А после, уже перед турникетом лагеря, молиться с утроенным рвением, чтобы охрана не открыла огонь. На глазах у сотни наших пленных – не должна бы…

Интересно, как объяснит двуличная свинья Шапур мое исчезновение перед нашими? Ведь весь лагерь знает, что Ферван куда-то увез меня на вертолете! На фоне недавней гибели Злочева пропажа лейтенанта Пушкина должна наших взбесить! Ох, дождутся клоны настоящего бунта – и конец нравственному просвещению…

Когда я примерно через час вылез по каменному развалу на плато, оставив Карниз далеко внизу, я с разочарованием придумал для Фервана и двуличной свиньи Шапура великолепную версию. Фервану достаточно официально заявить, что я сбежал от него в долине Стикса. А он не стал меня преследовать, потому что условия не позволяли.

Какие условия? Ну, там… аномалия, как обычно. Блуждающий триполярный головоотрыватель, например.

Да Ферван вообще может рта не раскрывать! Достаточно будет, если Шапур толкнет соответствующую речь на вечернем построении.

«А мы вас предупреждали, господа: при попытке к бегству стрелять не будем, но тогда никто не узнает, где ваша могила. У нас нет ни времени, ни желания, рискуя жизнями ашвантов, ловить ваших недисциплинированных офицеров», – при такой аранжировке фактов к Шапуру никаких претензий не предъявишь.

От этой мысли я так рассердился, что даже не стал отдыхать после подъема. К тому же мой воинский дух был с самого утра возвышен стараниями Покраса и Мухарева!

Привязавшись к солнцу и приметной скале над обрывом, я засек направление строго на север. Прочитал громко, с выражением «Отче наш» – и пошел.