Дейрдре с ужасом, от которого, казалось, сердце было способно остановиться, наблюдала за плохо различимыми в темноте мужскими фигурами, балансировавшими на краю крепостной стены. Они могли в любую минуту сорваться вниз, во двор замка, и каждый пытался найти слабость в защите другого.

Длинные пальцы Рэтборна сдавили горло Тони и стали душить его. Однако Тони изловчился и с безошибочной точностью нанес удар кулаком по раненой руке Рэтборна. Дейрдре только услышала, как Рэтборн судорожно втянул в себя воздух. Его хватка ослабла, и Тони, тут же воспользовавшись своим преимуществом, попытался отчаянным усилием перебросить противника во двор замка через зазор между башенными зубцами. Рэтборн отчаянно цеплялся за каменную облицовку, но Дейрдре было ясно, что в своем теперешнем состоянии, со свежей раной, он не сможет продержаться долго.

– Спасайся, Дейрдре! Беги отсюда немедленно! – крикнул Рэтборн, задыхаясь между двумя отчаянными попытками вздохнуть полной грудью. Пальцы одной его руки разжались, и он скользил все ближе к краю парапета.

Дейрдре, подхватив юбки, бросилась к двери башни и через мгновение вернулась с фонарем в руке. Ослепляющий страх за жизнь мужа заставил ее забыть об опасности. Она обрушила фонарь на спину Тони, вложив в этот удар всю свою силу.

Стекло фонаря разбилось, и горячее масло брызнуло на Дейрдре и Тони.

Он изловчился и изо всей силы нанес Дейрдре удар кулаком. Она отлетела к противоположному парапету и тут же попыталась подняться на ноги, однако ее обожгла боль, и она снова рухнула на колени.

Тони слишком поздно осознал опасность. Пламя охватило его с головы до ног, хотя он отчаянно пытался сорвать с себя горящую одежду. Не прошло и секунды, как он уже превратился в живой факел. Дейрдре видела, как Рэтборн выпрямился и занял безопасную позицию. Плечи ее сотрясались от рыданий, в которых смешались боль и облегчение.

Леденящий душу вопль сотряс воздух, и человек, охваченный паническим ужасом, бросился к лестнице, ведущей с башенной стены во двор.

Внизу послышались встревоженные голоса. Люди указывали на чудовищную фигуру, полыхающую на фоне темного неба.

Человек, объятый пламенем, остановился в нерешительности на каменной площадке лестницы, затем начал спускаться, но споткнулся. Дейрдре с ужасом смотрела, как на секунду этот живой факел повис в воздухе, потом прочертил дугу на фоне темного неба и ударился о землю. Она прижалась головой к парапету и заплакала.

Дверь в кабинет Рэтборна распахнулась с оглушительным грохотом. Граф с трудом оторвал от письменного стола одурманенную алкоголем голову и издал недовольный стон. Он с трудом приоткрыл один глаз, услышав приглушенные толстым ковром шаги. Вошедший прошел через комнату к окну, и минутой позже тяжелые штофные шторы широко распахнулись, впустив в комнату ослепительный солнечный свет.

– Бичем! Какого черта ты здесь делаешь? Немедленно задерни шторы! Слышишь? – вскричал граф и добавил уже жалобным голосом: – Неужели нельзя дать человеку спокойно утопить свои печали в вине?

Дворецкий приблизился к письменному столу твердой поступью:

– Если бы я знал, что вы здесь, я бы не стал вам мешать.

Он с недовольным видом понюхал воздух и наклонился, чтобы убрать две бутылки из-под бренди, катавшиеся под ногами Рэтборна.

Граф решил пропустить эту явную ложь мимо ушей.

– Раз уж ты здесь, можешь прислать Джона с новой бутылкой, – сказал он, стараясь говорить разборчиво, хотя язык и не слушался его.

– Джона? – переспросил дворецкий.

Рэтборн нахмурился. Пьян он, что ли, этот Бичем?

– Ты меня слышал, Бичем? Джона, старшего лакея. Дворецкий воздел глаза к потолку, а граф снова положил голову на стол.

– Имя главного лакея – Джеремая, – проговорил Бичем.

Граф поднял голову и посмотрел налитыми кровью глазами на стоически выжидавшего дворецкого с некоторым недоумением.

– Что ты хочешь сказать, называя главного лакея Джеремаей? Имя главного лакея в Белмонте всегда было Джон, как имя второго лакея всегда было Джеймс, а имя третьего лакея – Чарлз. Так повелось от веку и продолжалось на протяжении многих поколений.

– И все же, милорд, имя главного лакея – Джеремая, второго – Обадая, а третьего – Бартоломью.

Граф расправил плечи и устремил мрачный взгляд из-под черных бровей на дворецкого.

– О! – воскликнул он. – И чья же это была идея, смею спросить, позволить лакеям изменить раз и навсегда установленные имена?

Рэтборн почуял запах мятежа и намеревался незамедлительно положить этому конец.

– Так распорядилась госпожа. Она сочла варварским обычай называть лакеев и горничных в Белмонте не их собственными именами, а другими удобства ради.