– Он может лишить себя жизни? – с ужасом спросила Энн.

– Нет, уверена, что нет, но мне порой кажется, что он утратил волю к настоящей заботе о нашем существовании. Так что вы не причинили моему сыну никакого вреда, хотя он причинил немалый.

– Значит, вы не хотите, чтобы я плакала ни о ком из Сент-Джорджей? – спросила Энн. – Простите, ваша светлость, я не желаю причинять вам неудобства, но кажется, я еще немного помучаю себя…

– Дорогая! А для чего же еще существуют матери?

И не сказав больше ни слова, герцогиня обняла Энн. Энн так удивилась, что опустила голову на плечо герцогини, а потом закрыла глаза от вновь потекших слез: горе от негодования или от стыда? Она не знала, но чувствовала себя такой усталой, что могла бы проспать сто лет.

Мать Джека начала тихонько напевать. Это странно умиротворяло. Мелодия была успокаивающей, как колыбельная.

Не лейте, леди, лишних слез -

Всегда мужчины лгут:

В любви клянутся не всерьез

То там они, то тут.

Уходят? Пусть!

Забудьте грусть

И пойте веселей:

Хей, нонни-нонни, хей!

– Господи, Джек! В кого же ты превратился? – воскликнул Райдер.

– Не в того, кого тебе стоило бы пытаться ударить в челюсть, когда он меньше всего этого ожидает, – сказал Джек.

Сожалею о случившемся, но очень рад, что ты пришел в себя.

– Как я здесь оказался? – Райдер лежал, распростершись на кушетке в своей спальне в крыле Уайтчерч.

Джек снова опустил полотенце в ледяную воду, которую велел принести из кухни. Он выжал полотенце и приложил его к синяку, расцветавшему на челюсти брата.

– Я тебя принес. Ты весишь целую тонну. Нет, две тонны. Райдер осторожно обвел языком губы.

– Все зубы целы, но я чувствую себя так, будто меня лягнула лошадь.

– Если бы я не понял вовремя, что это ты, мне пришлось бы заказывать тебе фоб, а не волноваться, не выбил ли я тебе зубы.

– Зачем ты капаешь ледяной водой мне на шею?

– Пытаюсь спасти то, что осталось от твоего дыхательного горла. Или, если хочешь, можешь считать мой холодный компресс изощренной восточной пыткой.

Райдер оттолкнулся от резной спинки кушетки. Он прижал руку к горлу и сглотнул, потом неуверенно усмехнулся. Джек уже снял с него галстук и расстегнул рубашку.

– Если ты велишь принести горячего бренди и меду, смогу ли я это проглотить?

Джек вручил ему холодное полотенце – пусть сам прикладывает к своей челюсти.

– Уже несут; полагаю, у тебя всего лишь ушиб. Райдер подавился кашлем.

– В таком случае мы оба хороши! Ты видел себя в зеркале?

– А ведь неплохо, а? – Джек пошел посмотреться в зеркале над камином. – Мистер Трент был умеренно основателен. И я очень рад, что ты решил, будто можешь добавить что-то еще к его побоям.

– Не очень-то честно было с моей стороны пытаться ударить тебя без предупреждения…

Джек обернулся и посмотрел на брата.

– Если ты извиняешься за это, я тебя убью. Ты был потрясен тем, что увидел в саду роз. Потом ты, вероятно, встретился с матушкой, которая, конечно, прочла на твоем лице, что именно произошло.

– Да, – сказал Райдер, тень затуманила его зеленые глаза.

– Если бы я оказался на твоем месте, я бы сделал то же самое. Точнее, я сначала сходил бы за кнутом.

– Нет, ты этого не сделал бы. Пусть твоя мораль в сексуальной сфере, как у уличной кошки, но никто с твоими боевыми умениями никогда не ударит беззащитного человека, если только не собирается его убить. Я не верю все же, что ты хладнокровный убийца или что ты склонен к братоубийству.

– Все же? Значит, ты поверил бы в это, будь у тебя больше доказательств?

– Господи, Джек! – Райдер попытался повернуть голову и поморщился от боли. – Во что мне верить, по-твоему? Ты исчез из Англии на годы. В твоих письмах нет ничего, кроме забавных анекдотов о путешествии по Персии или Индии. Твои сестры начали выдумывать фантастические истории о твоих , подвигах, истории, более подходящие для сказок «Тысячи и одной ночи». А любая легенда обрастает подробностями сама собой.

Джек отошел, чтобы выглянуть в окно. Ясный весенний вечер озарял маленький двор – еще один странный уголок, образованный бесконечными постройками и перестройками Уилдсхея за многие столетия.