Без единого слова он освободился от пиджака сшитого на заказ серого костюма и начал расстегивать пуговицы белой рубашки.

Накори изумилась, но все-таки спросила:

— Ты хочешь, чтобы я была твоей женщиной?

— Да, — сказал он и одарил ее такой лучезарной улыбкой, что счастье захлестнуло ее радужной волной. Впрочем, он позабыл добавить, что желает сделать ее своей женщиной только на ближайшие пятнадцать минут.

Через полчаса, когда он застегивал брюки, Накори, все еще в чем мать родила, спрыгнула с кушетки и спросила:

— Ты возьмешь меня с собой, к себе в особняк?

Он захохотал и сообщил:

— Душенька, единственный особняк, который у меня есть, — это жалкая старая асиенда в юго-западном Техасе. Если я когда-нибудь туда вернусь, я прихвачу с собой и тебя.

Теперь, спустя пять месяцев, Накори знала все о техасском доме своего любовника: недаром же она расспрашивала его в те моменты, когда он бывал пьян или настроен поболтать. Она мечтала, что в один прекрасный день отправится туда с ним, и станет хозяйкой его большого особняка, и подарит ему красивых голубоглазых ребятишек.

Мысль о том, что этого придется ждать долго, не омрачала дневных грез Накори. Не омрачало их и то, что из-за постоянного безденежья, в котором пребывал ее красавец любовник, ей приходилось продавать свое тело многим изысканным джентльменам, которые приходили играть в «Эльдорадо» или в «Паркер-Хаус», в «Эмпайр» или в «Аркадию»… в любое из дюжины злачных мест Барбери-Кост.

Она не особенно возражала. Джентльмены, с которыми она имела дело, большей частью были чистыми, и от них приятно пахло; угодить им обычно бывало легко.

Развлекать каждую ночь другого джентльмена было и вполовину не так мучительно, как то, что ей приходилось терпеть в хижине вождя по имени Змеиный Язык.

И кроме того, деньги, которые она зарабатывала, позволяли им оплачивать не только этот роскошный гостиничный номер, где кровать была застлана малиновым атласным покрывалом, а стены украшены драпировками из малинового бархата с золотыми узорами, но и сшитые у хорошего портного костюмы для ее белокурого любовника-джентльмена. Но скоро все это останется позади.

В минувший вечер, несколько часов тому назад, развлекая высокого костлявого техасца, Накори узнала кое-какие поразительные сведения, — сведения, которыми она собиралась поделиться с любовником, когда он разрешит ей кончить танцевать.

Наконец ее ненаглядный красавчик громко щелкнул пальцами. Накори сразу же остановилась, усталая и вспотевшая.

Она улыбнулась и начала:

— Любимый, у меня для тебя есть потрясающие новости!

— Новости потом, — оборвал он ее. — Ты что, не видишь, что я сейчас не расположен к болтовне?

Накори радостно кивнула и подошла к нему. Она уже собралась было обнять его, но он ее остановил, скомандовав:

— На колени!

Она повиновалась, опустившись на пол между его раздвинутыми ногами. Она взяла в руки его нержавеющее орудие, а потом, облизнув пересохшие губы, приняла его в покорный горячий рот. Вознаграждением ей был его громкий стон удовольствия.

— А теперь можно я тебе расскажу новости?

Он улыбнулся, засунул пальцы в ее густую шевелюру и милостиво разрешил:

— Валяй, говори.

Накори передала ему все, что стало ей известно. От клиента, хорошо знакомого с юго-западным Техасом и со многими его обитателями, она выведала, что ранчо Орилья — а она уже знала, что это ранчо принадлежит ее дружку — снова процветает. Испанец-полукровка привел на ранчо отряд мексиканских солдат и всем теперь там заправляет. Давно пересохшая река снова течет по прежнему руслу, трава растет на равнинах, и коровы быстро набирают вес.

Она говорила и говорила, и он слушал ее с интересом, какого никогда не проявлял раньше: его голубые глаза превратились в узкие щелочки.

Нежно поглаживая его бедра, густо поросшие золотистыми волосками, Накори спросила:

— Мы туда поедем? Поселимся в твоей большой асиенде и станем богатыми скотоводами? И у меня будут красивые платья и драгоценности? И колыбельки с атласной подбивкой для наших детей? А я буду…

— Ты будешь… что? Я не расслышал.

— Бэрон, милый мой, единственный, мы теперь поедем в Орилью?

Его пальцы высвободились из ее растрепанных волос. Он смахнул ее руки со своих бедер. Грубо отпихнув ее ногой в грудь, он поднялся и заявил: