–  Триста. Тут тебе и прибыль, и доставка, - соизволила ответить она.

Ну пошел торг. А мне деньги нужны. Мне Пантелея ловить, а сколько его ловить придется - сами боги не ведают. Поэтому я мысленно благословился и присел рядом с ней на край стола, вздохнул. Кстати, пахнет от нее приятно, мылом и чем-то вроде трав луговых. Духи такие, что ли? Для гномов слишком изящный запах: они любят что послаще да погуще. Максималисты, так сказать. Наверняка что-то от эльфов.

–  Ну какие триста?
–  мягко сказал я, придвинувшись.
–  Мне же закон не позволяет торговать динамитом: головой рисковал, когда к вам вез. Пятьсот - хорошая цена, с учетом риска.

Она не отстранилась, а, наоборот, прижалась к моей ноге крепким бедром. Вздохнула немного неровно.

–  Ну так и вези обратно, если лицензии нет, - при этом неуступчиво заявила гнома.
–  Мы на торге вскоре по семьдесят пять за ящик купим совершенно легально.

Моя ладонь накрыла ее мягкую детскую ладошку, Вара не отстранилась.

–  До торга вам еще полтора месяца ждать, а Дарри месяц назад жаловался, что динамит закончился, нечем новый зал заканчивать. Кирками колотите да клиньями.

–  Ну и что?
–  сказала она, и ее ладонь заскользила мне по руке вверх, к плечу.
–  От сотворения мира так колотили, и спешки с этим залом нет. Подождем. Четыреста дам за все, как на торге, считай.

Четыреста уже неплохо, но вроде быстро она уступила. Торгуемся дальше. Я обнял ее за плечи, прижал к себе, шепнул:

–  Пятьсот за все тоже нормально, соглашайся.

Она сразу ослабла телесно, голову к поцелую закинула, успев прошептать, правда:

–  От пяти сотен у тебя рожа треснет. Четыреста десять.

Я впился поцелуем в ее пухлые теплые губы, рука оттянула эластичный вырез синего платья. Крепкая крупная грудь с твердым соском заполнила ладонь.

–  Четыреста девяносто, - скорее прошевелил я губами, нежели прошептал.

–  Четыреста пятнадцать, - простонала она и обняла меня так, что ребра треснули.

Я схватил ее за плечи, отвернул к столу, нагнул. Она с готовностью склонилась, прогнув спину. Схватил за подол платья, закинул его вверх. Опа, белье она забыла надеть. Наверное, тоже торговаться готовилась. Моему взору предстали две круглые, крепкие и отличной, кстати, формы ягодицы. Потрясающая попа! И талия тонкая, мускулистая. Я вцепился руками сразу в обе и поразился - крепкие такие, что не ущипнуть. И ножки под ними хоть и не длинные, зато очень аккуратные и стройные.

В тишине послышался лязг пряжки моего ремня, она чуть вздрогнула и прогнулась сильнее, будто поторапливая. Затем, видимо, чтобы я шевелился быстрее, чуть не крикнула:

–  Четыреста двадцать! Да что ты там копаешься?

Охнула, когда я вошел в нее, горячую, как печка, и влажную, как океан. Сильно подалась назад, прижимаясь задом к моему животу, задвигалась ритмично.

–  Золотая моя, какие четыреста двадцать? Четыреста восемьдесят, и ни копейкой меньше, - скороговоркой сказал я, стараясь попасть словами в такт движению.

–  Обола ломаного сверху четырехсот двадцати не дам! Ой!
–  вскрикнула она, когда я толкнулся глубже и резче.

–  Четыреста восемьдесят!

–  Четыреста двадцать пять!
–  выдохнула она со стоном.

Росточком она все же невелика, куда-то я ей совсем глубоко попадаю. Говорят, что у гномов мужское достоинство длины невероятной. Это брехня, я с Дарри Рыжим и его родственниками сто раз в бане был. Вот с толщиной у них да - как они сами, все у них комплекцией, а по длине мы опережаем.

–  Не торгуйся! Соглашайся. Четыреста восемьдесят отличная цена, - горячо зашептал я ей в ухо, почти прижавшись к нему губами и слегка укусив.

Она зашевелилась еще энергичней, чуть не сбрасывая меня с себя, прошептала так же тихо:

–  Четыреста тридцать не хуже цена. И звучит красивей. Сам соглашайся, не дам больше.

–  Дашь.

–  Не дам.

–  Уже дала.

–  Дала и дала. И еще дам. А цену не подниму, - почти простонала Вара, вцепившись руками в какое-то бронзовое пресс-папье на столе.

–  И еще давай!
–  приналег я еще сильнее.
–  Четыреста семьдесят!

–  Четыреста сорок!
–  крикнула она, отшвырнув тяжеленную бронзовую фигурку от себя. Та со звоном упала на каменный пол, покатилась. От резкого движения лежащей лицом вниз договаривающейся стороны со стола посыпались бумаги, разъехавшись белым веером по камню.

Я обхватил ее за бедра, чуть приподнял. Нет, не пушинка. Навалился, вдавил ее бедрами в край столешницы, покрытой зеленой кожей.

–  Четыреста пятьдесят. И следующие возьмете по столько же.