Расстелили сукно. Внесли сладости и фрукты. Кивнув Гиффорду, Аннунсиата отпустила всех слуг, кроме небольшой горстки, чтобы они смогли сами пообедать. Разговор оживился. Аннунсиата так увлеклась им, что не заметила, как вошел слуга и стал что-то тревожно говорить Гиффорду. Не заметила она и подошедшего к ней Гиффорда, пока он не кашлянул громко и отчетливо прямо ей в ухо.

– Не будете ли вы любезны выйти в зал, моя госпожа? Кое-что требует вашего внимания, – пробормотал он.

Аннунсиата взглянула на него, но не уловила в его глазах ничего. Однако она знала, что ему можно верить, и он не будет беспокоить ее по пустякам. Она извинилась и вышла за ним.

В большом зале графиня увидела кучу багажа и нескольких незнакомцев, по всем признакам прибывшим в гости надолго.

– Что происходит? – спросила удивленная Аннунсиата.

Тут ближайший незнакомец обернулся – это оказалась женщина лет тридцати, в опрятном походном костюме и с большой шляпой с перьями, под которой усталое, но красивое лицо заставило сердце Аннунсиаты замереть, а потом заколотиться сильнее.

– Я приехала домой, мама, – сказала незнакомка. – Надеюсь, я могу остаться?

Аннунсиата только кивнула, ибо сразу забыла все слова. Это была Альена, и она была беременной.

Трудная политическая ситуация, которая сложилась, когда Голландия присоединилась к Тройственному Союзу в январе 1717 года, заставила регента Франции, хотя и против его воли, оказать давление на папу, чтобы изгнать короля Джеймса из папского города Авиньона, который находился на французской земле. Таким образом, в феврале этого года король направился в Италию, последнее место для него, где он мог найти убежище. Он послал своих слуг с серебром, посудой и бельем, чтобы они взяли корабль в Марселе и отплыли в Ливорно, в то время как он сам и остальной его двор, всего около семидесяти человек, пошли через Альпы.

Это было ужасное путешествие по заснеженным тропам, по крутым горным дорогам на пронизывающем холоде. Альена даже в разгар лета дрожала, вспоминая этот переход, когда рассказывала матери о громко ржащих, передвигающихся с трудом лошадях, о лишенных удобств каретах, так трясущихся на ухабах, что уже через час не знаешь, как расположиться, чтобы облегчить дискомфорт. Через десять часов Альена плакала, и не она одна. Постоянно приходилось вылезать из кареты, чтобы сообща вытащить ее из ямы или сугроба, куда она попала. Им приходилось иногда стоять на полено в снегу, холод пробирал их до мозга костей, и они переставали ощущать кончики пальцев на руках и на ногах. Позже, когда замороженные руки и ноги оттаивали, боль была почти нестерпимой.

Однако, как бы сильно они ни страдали, король страдал в десять раз сильней. Прошедшей осенью его одолевал чрезвычайно болезненный свищ заднего прохода, который оперировали в конце октября. Операция прошла не так успешно, как надеялись. Только через месяц он смог снова принимать посетителей, а почти через два месяца начал выходить на свежий воздух. Тряска изматывала его, а о поездке верхом не могло быть и речи, разрешалось менять карету на седло лишь ненадолго. В дополнение к его физическим страданиям он терпел и душевные муки. Его тревожили думы о матери, которую он оставил больной и без друзей в Сен-Жермен и которую вряд ли когда-либо увидит. Кроме того, его терзала мысль о том, что его гонят все дальше и дальше от своей страны и принадлежащего ему по праву трона.

Альена ничем не могла утешить его в этом путешествии, разве только тем, что просто была рядом. Ее положение при дворе заставляло умолкнуть любые слухи. Ее официально считали «моим дорогим другом, разделившим со мной детство в Сен-Жермен» или «та, кто так же дорога мне, как моя младшая сестра, чьим близким другом она была». Неофициально ее действительные отношения с королем было трудно описать. Комментаторы вне двора часто отмечали, что хотя король и наслаждался дружбой и обожанием женщин придворного круга, он, казалось, никогда не подвергал себя опасности отдать свое сердце какой-нибудь из них. Одни говорили, что он глубоко к сердцу принял прощальные слова своего отца, и в этом была доля истины. Другие утверждали, что из-за строгого воспитания он был очень молод для своего возраста и наивен в отношениях с женщинами, и в этом тоже была некоторая правда.

– Но как бы ты определила, кем ты была для него? – спросила Аннунсиата Альену во время одного из их многочисленных долгих разговоров этим летом, которое, казалось, не имело ни начала, ни конца, а только длилось, разбиваемое на куски неизбежностью дней и ночей.

Альена долго думала, затем пожала плечами.

– Его добрым другом, – ответила она. – Я была его добрым другом.

В основном из-за ее неопределенного двусмысленного присутствия в его жизни он мог противостоять соблазнам, окружавшим его. По правде говоря, Альена всегда верила, что он даже не осознавал их как соблазны. Он так твердо отказался от физической близости с незнакомыми женщинами в свои юные годы, что, когда ему было двадцать восемь, он не был способен рассматривать женщин в таком свете.

В конце февраля они, наконец, достигли Турина. Там они смогли отдохнуть несколько дней во дворце герцога Савойского, родственника королевы, перед путешествием на юг к Модене, месту рождения королевы. В Модене они остановились во дворце герцога Ринальдо, дяди короля, и получили ожидавшие короля письма от королевы Марии Беатрисы.

– Это были такие печальные письма, – рассказывала Альена. – Письма из ссылки от женщины, жаждущей новостей о родине. Она хотела знать, каково первое впечатление короля от Модены, понравилась ли она ему, считает ли он ее красивой. И вопросы обо всех ее родственниках, как они живут, видел ли он их. Она просила его пойти и посмотреть летний дворец, потому что у нее остались очень приятные воспоминания о нем, забыв о том, что погода в марте стояла весьма холодная и ветреная. Мы не пошли туда. Джеймс не покинул дворца.