Такого создания, как она, просто… не могло существовать. Никто не был таким безупречным; ничьи мотивы не отличались таким благородством. И никто никогда не пытался изменить его. Они сами менялись, стараясь быть такими, как он хотел, чтобы получить от него то, что им нужно. Точка. И никто не сажал его под замок, когда он отказывался потакать им. Они просто оставляли его и докучали кому-нибудь другому.

Сент пнул ногой один из нескольких камней, оставшихся на его стороне камеры. Итак, его не было целую неделю, и никто этого даже не заметил. Его поверенный платил жалованье всему персоналу в его лондонском доме и в многочисленных поместьях, так что никого из слуг не взволновало отсутствие хозяина. Дьявольщина, они, вероятно, даже обрадовались этому, попивая его дорогие французские вина и покуривая его американские сигары.

С мрачным видом, проклиная на чем свет стоит миссис… Нейтам, черт бы ее побрал, он снова встал, сорвал с себя рубашку и швырнул ее в кучу, где уже лежали отвергнутый галстук, сюртук и жилет. Этим утром Молли и Джейн принесли тряпку для мытья и лохань чистой воды. Ему хотелось бы принять ванну, но в данный момент это представлялось маловероятным.

Окунув тряпку в воду, Сент отжал ее над своей головой, и холодная вода заструилась по его волосам и плечам. Верхняя дверь скрипнула, но он не обратил на это внимания. Он, как и всегда, прекрасно знал, что делает. Ему было очень жаль себя. Дневные занятия могут и подождать, пока он кончит мыться и пройдет его скверное настроение.

Он не видел никакого смысла в том, чтобы учить кого бы то ни было этикету, особенно этих сирот. Конечно, это входило в план Эвелины по его перевоспитанию. Ну что ж, он почувствует себя более воспитанным, когда вымоется.

Замок щелкнул, и дверь отворилась.

— Лорд Сент, — послышался грустный голос Розы, — девочки ведь не кланяются, правда?

— Иногда, — ответил он, продолжая растирать свой торс мокрой тряпкой, — хотя обычно здесь замешан мужчина; девочка поворачивается к нему спиной, и схватив ее за лодыж…

— Хватит! — рявкнула Эвелина.

Он мгновенно повернулся лицом к двери. Она так и кипела от ярости, кулаки были сжаты, холодные серые глаза сверкали. Мышцы на его животе напряглись.

— Добрый день, Эвелина.

Взгляд ее скользнул по его обнаженной груди и снова впился в лицо.

— Дети, — резко сказала она, — боюсь, лорд Сент-Обин отменил свои занятия на сегодня. Днем вы можете свободно поиграть.

Ворчание перешло в радостные вопли, и полдюжины малышей по очереди выбрались из камеры.

— И кого ты наказываешь, по-твоему, — их или меня?

— Наденьте рубашку.

— Я мокрый.

Она повернулась кругом.

— Прекрасно. Я распоряжусь, чтобы вам принесли вечером обед. — Выскочив наружу, она захлопнула за собой дверь.

Какая-то непривычная тяжесть поднялась у него внутри и сжала горло. До обеда оставалось добрых шесть часов.

— Эвелина!

На лестнице все еще раздавались ее шаги. Сент взглянул на свечи. Их должно было хватить самое большее на два часа.

— Эвелина, я извиняюсь!

Дверь наверху скрипнула, отворяясь.

— Эвелина, ради Бога, не оставляй меня опять одного! Пожалуйста! Прости меня!

Тишина.

Чертыхаясь, маркиз схватил лохань с водой и швырнул ее в дверь.

— Значит, такой урок ты решила дать мне сегодня? Ты можешь делать все, что хочешь, а я должен сидеть на заднице в грязи, в темноте, пока ты не передумаешь? Это я уже выучил! Научи меня чему-нибудь, чего я не знаю, Эвелина Мария, черт бы тебя побрал!

— Сент? — послышался голос Эвелины из-за двери. — Успокойтесь, и я войду.

Тяжело дыша, он осознал, что случилось. Он запаниковал. Бессердечный, безжалостный, бездушный маркиз де Сент-Обин боялся снова остаться в одиночестве в темноте.

— Я спокоен, — огрызнулся он.

Возможно, никто, будучи в здравом уме, не поверил бы ему, но Эвелина, очевидно, больше руководствовалась сочувствием, чем здравым смыслом, потому что она открыла дверь.

Сент начал что-то ей говорить, чтобы убедить остаться хотя бы на несколько минут дольше, но сразу же замолчал, увидев ее лицо. С почти осязаемым стоном он отключился от мыслей о собственных страхах и попытался понять, чем он так ее обидел.

— Почему ты плачешь? — спросил он сочувствующим, как он надеялся, тоном.

Стряхивая слезы, струившиеся по ее бледным щекам, она всхлипнула.

— Потому что я не знаю, что делать. Он приподнял бровь.

— Ты? Ты всегда знаешь, что делать.

Эви взглянула на него. Вода все еще медленно сбегала кривыми струйками по его плечам, по обнаженной груди, по мускулистому животу и впитывалась в ткань брюк. Влажные волосы висели в беспорядке, закрывая левый глаз. У Эви буквально зачесались пальцы от внезапного желания откинуть назад эту прядь. Он выглядел таким… беззащитным. И это еще не все. Ей хотелось прямо-таки проглотить его.