В ларьке тем временем наступили новые перемены. Николай уволился, а на его место, не долго думая, Сергей назначил Женю, который к этому времени «провинился» в старом ларьке, то есть его неоднократно застукали пьяным на смене, в наказание его перевели ко мне — выручка у нас была намного меньше, а значит, меньше была и зарплата. Я выдержала с ним пять смен. Может, он специально задался целью выжить меня из ларька, может, это происходило случайно, но в одну из смен я поняла: все, больше не могу! Хватит! Или, как говорит Ломакин: баста карапузики, кончилися танцы! Я больше не хочу трястись по ночам от холода и от страха, я больше не могу бегать по микрорайону в поисках укромного места, когда приспичит, мне надоело выкладывать свои деньги за чужие недостачи, мне надоело стараться найти общий язык с кретинами, мне надоело, надоело, надоело!

Последней каплей в чаше моего бесконечного терпения было то, что однажды ночью снова вырубился свет. Нет, Плешивый тут был не при чем, просто перегорел громадный предохранитель. Запасного у нас не было К этому времени ключ от ларька уже куда-то дели, ларек закрыть было невозможно, в завершение этого Женя спал на лежанке смертельно пьяный и разбудить его не было никакой возможности. Когда он был пьян, даже если он просто спал, находиться рядом было тяжело — во сне его словно мучили неведомые бесы — он то и дело вскрикивал, мычал, махал, словно полоумный, руками, сучил ногами, закаченные под короткими веками глаза были похожи на бельма.

— Ой, бля… Че ж так холодно? — спросил меня Женя утром, постукивая зубами.

— Угадай с трех раз, — ответила я, задумчиво глядя на него.

В кассе не хватало пятьдесят тысяч. Пил он вчера вечером, когда меня в ларьке не было — я пошла перекусить. Когда я вернулась, в ларьке сидело человек шесть. Кто и когда взял деньги, теперь не узнаешь. А, может, никто и не брал. Может, они просто пили на эти деньги. Плевать. Сдавать выручку я поехала сама.

В офисе я тихо попросила у Вероники два листка бумаги. На одном аккуратно написала на имя Саши заявление об уходе. На второй — «телегу» на Женю, в которой просила высчитать недостачу с него.

Андрей, которому я отнесла заявление и объяснительную, посмотрел на меня с иронией.

— С чего это ты взяла, что Женя был пьян? Я его уже видел сегодня — он на своей машине ездит. Неужели он пьяный сел бы за руль?

Нет, я же говорю, у мужчин — железная логика! Спорить невозможно!

— Он «права» вот уже месяц, как пропил! — ответила я, — Так что разницы ему, как ездить, нет!

Меня, как это ни странно, послушали, и высчитывать с меня недостачу не стали.

Сообщение об увольнении родители встретили гробовым молчанием. Я вдруг как-то обнаружила, что делать мне теперь совершенно нечего. Почти три года я работала в бешеном (для меня) темпе — две ночи через две в «Актее» и сутки через двое у Саши, ни отпусков, ни турбаз, ни праздников… Когда сутки работаешь, потом сутки спишь, у тебя остается всего-то один день для себя, что не так уж и много. Но когда ты вдруг обнаруживаешь, что тебе вообще никуда не надо… Я вспомнила о курсах дыхания и решила сходить на них еще раз. Так, на всякий случай…

На этот раз в коридоре физкультурного диспансера было пустынно и тихо. Я робко постучала в дверь. Психолог был у себя. Он посмотрел на меня и вздохнул.

— Вы хотели позаниматься?

— Да…

— Вообще-то сегодня я хотел уйти пораньше, но если вам нужно, то я, конечно, задержусь.

Я подумала, нужно ли мне, и решила, что да.

Наконец-то рядом со мной никого не было! Наконец-то можно было перестать думать о том, как ты выглядишь со стороны, перестать контролировать себя и отдаться во власть музыке и обжигающему легкие и гортань кислороду. Наконец-то можно было сколько угодно не дышать и уплывать в сладкую истому чуть тошнотворной нирваны. Можно было встать на голову или выгнуться мостиком, запеть или закричать — из-за громкой музыки тебя все равно никто не услышит.

Я лежала на коврике, абсолютно расслабившись, и постепенно переставала ощущать свое тело. Звучали тамтамы, они будоражили кровь и одновременно лишали воли, они будили то древнее, что есть в каждом человеке, и цивилизация с ее псевдонормами уходила прочь. Нет, я все еще была в комнате, на коврике, и я осознавала это. Однако я была не просто собой, не просто телом, я была больше, чем мое тело, но в любой момент я могла бы стать тем, кем я была раньше. В этот раз я задержала дыхание особенно долго. Перед моим мысленным взором была темнота, и потом я вдруг, не сразу поняла, что я одновременно лежу на коврике и несусь навстречу этой темноте. Это был космос. Черное пространство летело мимо меня с необыкновенной скоростью, и я ощутила этот полет не только умом, не только мозгом, но и всем телом, и в этот момент я осознала, что на самом деле можно оставаться в комнате и одновременно быть за миллионы миллионов километров от Земли назло всем законам физики. И вдруг, словно в доведенном до реальности мультфильме, все затормозилось, причем настолько быстро, что тошнота подступила к горлу и на мгновение закружилась голова, и я увидела демона. Страшную кроваво-красную харю, парящую где-то в пространстве. И, как это бывает во сне, я словно бы смотрела со стороны, и одновременно была этим демоном, постепенно разбухающим от гнева и злости, медленно заполняющим все новые и новые кубические километры пространства. Я была им, но означало ли это, что он был мной? Я ощущала, как злоба, ненависть, агрессия черным потоком льются в меня, и заполняют каждую клеточку тела, заставляют эту каждую клеточку разбухать до размера отдельной вселенной. Яд копился в этой страшной кровавой харе, напоминающей только что выдранное сердце, но где-то на задворках сознания вдруг возникла уверенность, что это не вечно, что это не навсегда. Поток яда вдруг хлынул наружу, исчезая, рассеиваясь между звезд. Это был одновременно и взрыв, разносящий вещество на тысячи кусочков в миллионные доли секунды, и медленное извержение злобы. Он принес с собой облегчение, но и только. Мои глаза были по-прежнему закрыты, и какое-то время перед мысленным взором. Я видела лишь темноту… Дальше все было, как положено. Свет пришел сверху и описать его мне, увы, не дано. Это был катарсис. Это было лучше всего, что я когда либо знала и испытывала. По щекам текли слезы, оттого, что я понимала — прямо сейчас, сию минуту, в это мгновение, мне не быть там, мне не быть с этим светом, он не возьмет меня. Мои губы что-то шептали, кажется, что-то кричала, просила. Потом свет исчез, и я снова осталась в темноте. Я стала дышать часто, глубоко, стараясь вернуть пережитое во что бы то ни стало, но собственное подсознание подарило мне совсем другую картинку: в следующее мгновение я была… трупом. И снова странное раздвоение — я — это труп, останки, и я же парю над ними, наблюдаю со стороны, рассматриваю втоптанное в грязь, в песок, тело, обнажившиеся из-под грязи от дождя уже почти белые ребра и лоскутки то ли мундира, то ли камзола, прикрывающие эти ребра. Череп тоже уже наполовину истлел, кости обнажились, в глазницах давно не было глаз… Челюсть отпала вниз. Я чувствовала, что моя собственная челюсть непроизвольно расслабилась, точно копируя положение челюсти мертвеца. Я была им, а он — мной. Я была предметом, не имеющим души, домом, который давно оставил неугомонный хозяин, я была вещью. А вещь не чувствует ни горя, ни сожаления, ни покоя. Я не знаю, сколько времени я лежала так, но и эта картина ушла, ее сменила другая, которая длилась мгновения: я была ящерицей, что-то вроде геккона, я очень резво выбиралась из своей норки, но вот что удивительно — я видела мир перевернутым. Мне это абсолютно не мешало, это было привычным. Я стремилась наверх, на поверхность пустыни, покрытую темным бархатным ковром ночи…

Тамтамы вдруг зазвучали тише, и я поняла, что лежу на коврике уже почти час. Я с усилием открыла глаза, несколько раз моргнула. Психолог, оказывается, уже включил свет.

— Пора просыпаться, — тихо сказал он. — Ну, как путешествие?

— Потрясно… — сказала я, не в силах разобраться в собственных ощущениях, так много их было.

— Что-то видели?

— Да, — я потерла виски, несколько раз повела рукой по голове, села. — Я была трупом.

— Что? — психолог выключал аппаратуру, но при этих словах повернулся ко мне.