Конечно, могла бы дать и по минимуму – три года. Но даже такой приговор показался прокурору излишне мягким.

Во всяком случае, еще несколько дней после суда Жиган провел в следственном изоляторе. Утрясались какие-то мелочи, оформлялись документы.

Жиган все это время находился в одной и той же камере, которая стала для него почти родной. Люди менялись, тасовались, как карты в колоде, а он по-прежнему оставался здесь.

К счастью, рядом был и Архип. Следствие по его делу затягивалось. И не потому, что Архип особенно упорствовал или не желал взять вину на себя.

Хозяева квартиры, которую он «поставил» в последний раз, оказались детьми одного из колен Израилевых. Они собирали документы на выезд в страну обетованную и были больше озабочены собственным будущим, чем судьбой вора, который и украл-то всего пару сотен рублей и несколько облигаций. Большую часть своих денег зажиточное семейство успело перевести в доллары и хранило их в более надежных местах, чем домашний чулан.

Следователя, который вел дело Архипа, неожиданно прикомандировали к большой группе подмосковных и столичных сыщиков, которая отправилась в солнечный Узбекистан. Это было еще одним следствием перемен в верхах. Разворачивалось громкое «хлопковое» дело. В этом были замешаны высокие партийные руководители, крупные хозяйственники, а мелкая шушера вроде Архипа могла и подождать.

Вот он и ждал – пока ему назначат нового следователя, пока тот ознакомится с предварительными материалами, снова вызовет свидетелей и пострадавших. Пострадавшие вызовы следователя игнорировали. Архип и сам тяготился пребыванием в следственном изоляторе, хотя повторял, что тюрьма – его дом родной.

Все чаще и чаще на него находило мрачное настроение. Обычно разговорчивый и словоохотливый, он замыкался в себе, сидел на угловых нарах, обняв руками колени, или тихонько напевал под нос какую-нибудь старую воровскую песню.

Помалкивал и Жиган. Переломанное предплечье зажило на удивление быстро. А вот ожог на руке еще долго доставлял неприятности. Сказывались плохое питание и условия содержания. Лишь один раз за все время пребывания в следственном изоляторе Жигану удалось попасть на больничку, и медсестра, пожилая хмурая тетка, сделала ему перевязку.

– Сыро-то в камере, поди? – сказала она, оглядев запущенную рану.

– Как и везде, – ответил Жиган.

– Потому кожа у тебя не заживает, а гниет. Рубцы до конца дней останутся.

– И так не забуду.

Вечерами он лежал на нарах, равнодушно глядя в потолок, покрытый темными пятнами влажных разводов. Зима была затяжная, с частыми и долгими оттепелями, сырыми и угрюмыми.

Думать не хотелось, но мысли неотступно лезли в голову. Главное, чего он никак не мог понять, – почему так глупо попался?

Кажется, все было на мази. Чалдон сделал ключи, вскрыл тачку, отогнал напарнику. Всего-то и нужно было, что добраться до клиента. Откуда в раннее холодное утро на дороге оказались менты?

Все мысли Жигана приводили его к единственному выводу – его сдали. Кто-то настучал.

Но кто? Чалдон? Нет, не может быть. Этому от жизни вообще ничего не надо, только забить косячок и затянуться. Хотя…

Архип вот говорил, что таких, как Чалдон, менты очень легко делают своими стукачами, или, как они выражаются, штатными информаторами.

Человека, находящегося в наркотической зависимости, очень легко купить. И затрат особых не требуется. Пообещай ему пару косячков, он и сломается.

Нет, Жиган все равно не верил в предательство Чалдона. Если бы настучал он, то следствию было бы легко привлечь его в качестве свидетеля. И тогда капитан Дубяга добился бы своей цели – пришил Жигану соучастие в преступной группе.

Тогда кто? О готовящемся угоне «Жигулей» знали только Игнат и, возможно, люди из окружения Пантелея. Родной брат не мог сдать его ментам. Остается последнее предположение – Пантелей или кто-то из его «шестерок».

Пантелей был лично заинтересован в удачном завершении дела, ведь Игнат задолжал ему немалую сумму. Пройдет все как надо – филки вернутся.

Константин пытался вспомнить физиономии тех, кто во время встречи в кабаке окружал Пантелея. Вообще-то у него была неплохая память на лица, но, как он ни старался, всякий раз перед его мысленным взором возникала оскаленная ухмыляющаяся харя рогатого черта. Сам Пантелей тоже виделся ему бесом, а вокруг него плясали, размахивали хвостами и стучали копытами мелкие бесенята.

Всякий раз, когда Жигану являлись эти видения, он громко сплевывал и переворачивался на другой бок.

– Ты чего? – спрашивал, вздрогнув, Архип.