Я встал на четвереньки и сдвинул в сторону матрас и лист.

Лист был тяжёлым, но мне удалось. Снизу вырвалась струя ужасной вони. Запахло дерьмом.

Я заколебался, прикрыл нос и рот рукой и сдвинул лист ещё немного.

И оказался над ямой.

В ней было темно. Но чем больше я сдвигал лист, тем светлее там становилось. Стенки ямы были земляными, обтёсанными лопатой. Корни дуба обрублены.

Я подвинул лист ещё немного. Яма была широкой, глубиной метра два – два с половиной.

Она была пустой.

Нет, что-то в ней было.

Куча свалявшегося тряпья?

Нет…

Зверь? Собака? Нет…

Что тогда?

Что-то без волос…

Белое…

Нога…

Нога!

Я отскочил от ямы и едва не упал.

Нога?

Я восстановил дыхание и вновь заглянул в яму.

Я увидел ногу.

Я почувствовал, что у меня горят уши, лоб и руки.

Я готов был потерять сознание.

Я сел на землю, закрыл глаза, подпёр голову руками и тяжело задышал. Я почувствовал желание сбежать отсюда поскорее к остальным. Но не мог. Я должен был посмотреть ещё один разок.

Я подошёл к яме и опустил в неё голову.

Это была нога ребёнка. Из-под тряпья виднелся локоток.

В углу ямы находился ребёнок.

Он лежал на боку, скрючившись. Спрятав голову в коленях.

Он не двигался.

Он был мёртв.

Я разглядывал его, не знаю, сколько времени. Рядом с ним стояло ведро. И маленькая кастрюлька.

А может быть, он спал?

Я поднял маленький камешек и бросил в него. Камень попал ему в бедро. Он не шевельнулся. Мёртв. Мертвее мёртвого. Ужас обжёг мне спину. Я взял камень покрупнее, бросил и попал ему в шею. Мне показалось, что он пошевелился. Лёгкое движение руки.

– Ты где? Куда пропал, придурок?

Наши. Меня окликал Череп.

Я вцепился в лист и сдвинул его, закрыв яму. Затем набросал сверху листьев и земли, а сверху положил матрас.

– Микеле, ты где?

Я отошёл прочь от ямы, но прежде ещё пару раз обернулся, чтобы убедиться, что все на своих местах.

Я давил на педали своего Бульдозера.

Солнце за моей спиной походило на огромный красный шар, и, когда наконец оно утонуло в пшенице, осталось зарево, оранжевое с фиолетовым краем.

Меня засыпали вопросами, что там в доме, было ли опасно, трудно ли было прыгнуть на дерево. Я отвечал односложно.

В конце концов, заскучав, мы потопали в обратный путь. Тропинка спускалась к равнине, пересекала поля и стекала в дорогу. Мы взяли велосипеды и молча покатили к дому. Мошкара тучами роилась вокруг.

Я смотрел на Марию, ехавшую за мной на своей «грациэлле» с истёртыми камнями шинами, на Черепа, ехавшего впереди всех, с приклеившимся к нему оруженосцем Ремо, на Сальваторе, выписывавшего зигзаги, на Барбару, на слишком большом для неё «бьянки», а сам думал о ребёнке в яме.

Я решил не рассказывать о нём никому.

«Кто первый находит что-нибудь, тому это и принадлежит», – так решил Череп.

Если это так, то ребёнок в яме – мой.

И, если б я только обмолвился о нём, Череп, как обычно, присвоил бы заслугу находки себе. Он объяснил бы всем, что это он его нашёл, потому что именно он решил подняться на холм.

На этот раз – фигушки. Я исполнял наказание, я свалился с дерева, и я его нашёл.

И он принадлежал не Черепу. И не Барбаре. И не Сальваторе. Он – мой. Это моя тайная находка.

Я так и не понял, нашёл я его живым или мёртвым. Может быть, рука не двинулась. Может, мне только показалось. Может, это реакция мёртвого тела. Как у осы, её разрежешь надвое ножницами, а она продолжает шагать, или у курицы: ей отрубят голову, а она хлопает крыльями и без головы. Но кто посадил его в эту яму?

– А что мы маме скажем?

Я даже не заметил, как сестрёнка подъехала ко мне сбоку.

– Что?

– Что скажем маме?

– Не знаю.

– Об очках скажешь ей ты?

– Я. Но ты не должна никому рассказывать, где мы были.

– Ладно.

– Поклянись.

– Клянусь. – И поцеловала кончики пальцев.

Сегодняшний Акуа Траверсе – часть Лучиньяно. В середине 1980-х годов какой-то градостроитель соорудил здесь длинную шеренгу домиков из армированного бетона, представлявших собой кубы с круглыми окнами, голубыми перилами и металлическими шпилями на крышах. Затем здесь появился кооперативный магазин и бар с сигаретной лавкой, равно как и двухполосное асфальтированное шоссе, прямое, словно посадочная полоса, которое шло до самого Лучиньяно.