– Сахару нет? – свистящим шепотом повторил Тит Бурдеевич. – Но это гнусно. Какая же ты подлая, Туся! Я, по-моему, не так часто к тебе и папане твоему заатмосферному приезжаю, чтобы при мне и сахару не водилось.

Туся мысленно заплакала.

– Несправедливо говорите, милый Тит Бурдеевич. Ты ведь не помните, что ли, что магазины по четным, А сегодня пятнадцатое. И вообще уже программу «Время» показывают.

– Делу время, а сахару нет, – туманно и тихо проговорил Зюков, расчесывая мундштуком трубки грудь под рубашкой. – Поди-ка ты, чучело межзвездное, к соседке и займи что требуется к киселю.

Туся побежала наряжаться и накидывать шаль.

– Стой, душа твоя нейтронная! – тихо крикнул Тит.

Туся застыла в дверях.

– Ты как, туманность кометарная, кисель варить будешь?

– Сначала, любезный Тит, переберу и промою пятьдесят граммов венерианского ревеня и пятьдесят граммов заполярной кураги, – заученно заговорила Туся, – затем залью тремя стаканами воды в кастрюле и стану варить. Далее вместе с отваром протру сквозь сито, положу полстакана сахару, поставлю на СВЧ-конфорку, а как закипит, – волью полторы столовых ложки разведенного крахмала и еще раз прокипячу.

– Заполярной кураги достаточно? – Зюков выпустил махорочную медузу.

– Достаточно, батюшка! – стоя «смирно», отвечала Туся.

– А венерианского ревеня? Ведь без него эффекта тяжести не будет!

– Хватит, повелитель!

– Крахмал? – еще более грозно вопросил Зюков.

– Есть, отец родной!

– А полстакана сахару – это сколько? – Тит Бурдеевич внезапно стих.

– Грамм сто, хозяин, – неуверенно прикинула Туся.

– «Грамсто», «грамсто»... – передразнил ее Тит. – Три динары, стало быть, эфемерида неточная! Сверх потребного не бери и деньги отдай сразу. Иди.

Туся ушла, а Зюков снова воззрился на бру и принялся задумчиво ковырять трубкой в носу.

«Пятьдесят грамм кураги – это, значит, пятнадцать крон, да полета грамм ревеня – доллар двадцать три цента, да три динара – сахар, это имеем четыре марки семьдесят пять и тридцать девять в уме, – пять марок четырнадцать, на крахмал положим два пиастра для ровного счета, – стало быть, два рубля восемьдесят пять. Делим на три стакана – получаем девяносто пять копеек порция. Не дешев, однако, киселек, черт бы его подрал! Может, тестю не давать? Не заслужил, мол, собачий прогульщик! Тогда – мне два, а Туське один стакан. По справедливости».

Вбежала запыхавшаяся Туся.

– Извиняйте, уважаемый Тит Бурдеевич, – заголосила она в дверях. – Соседка, дура, даром что интеллигентная, цельный стакан насыпала, денег не берет, говорит, я с ума сошла. Может, я ей стакан киселя отнесу взамен?

– Ась? – не понял Зюков, наводя трубкой пробор в волосах. – Чего?! – страшно спросил он, осознав. – Ты понимаешь ли, беда галактическая, что говоришь? Значит, она нам – сахару на шесть динаров, а мы ей – киселя почти на рубль? Это, стало быть, за наш счет она три дня тяжелой будет, а потом порхать начнет, стерва немазаная? А нам что останется? Две порции на троих?! Истинно, последний раз бываю я в этом доме, у бати твоего дремучего. Неси сахар взад, чтоб я его больше не видел! Конец, стало быть, киселю, раз такое дело! Досыта накормили подчиненного человека, драть вас всех в три мозги и размахай туда же! Ты хоть понимаешь, немочь магнитная, чем это мне грозит? Я ведь три дня в своем весе буду, и никакой тяжести! Это ведь мне три дня что-то делать придется! А что именно? Может, ты, дыра черная, подскажешь? Нет??! То-то!..

Туся, брызжа краской для ресниц по щекам, побежала к соседке, а Зюков свистнул тестя с улицы, стегнул поводком незлую овчарку и отправился на станцию трансмагнитки, откуда до его дома было полчаса дремы.

В понедельник Зюков повстречал на службе начальника.

– Ну что, Титька, – добродушно спросило начальство, – как выходные? – и даже ткнуло пальчиком в пуговицу пиджака.

Тит Бурдеевич не захотел признаться, что с пятницы по воскресенье злился на судьбу и читал нехотя книги, поэтому от прямого ответа уклонился.

– Жена моя, Анастасия, чудо что за кисель готовит! – вежливо кланяясь, сказал Зюков. – Прям такая мастерица!

– Пригласил бы, что ли, на кисель или еще какую еду. Твоя бы красавица и настряпала, – веселилось начальство. – Или боишься, что уведу, пока ты тяжелый лежишь? Не боись, Титька! Я от киселя тоже тяжелею. Не так, как ты, правда, но тонны три набираю. То есть за Анастасию можешь быть спокоен.

– Шутник вы какой, – боязливо проговорил Зюков, суша в кармане потную ладонь. И ни с того ни с сего добавил: – Тесть у меня строгий. С причудами. Но в целом – положительный. Одно слово – приблудянин...

Сборник «Приятного аппетита», М., 47 г. ЭЦЕТИ

Мы игрались в комнате и повалили книжный шкаф. Шум поднялся – прямо жуть какая-то! Стекла посыпались, книжки всякие разлетелись, статуэтки вдребезги поразбивались. А сверху-то, сверху ведь чемоданы лежали! Один – в котором калоши да зимние ботинки хранились – на стул рухнул: стул рассыпался. Второй больно тяжелый был: еще бы – утюги старые, примус прошловековый, инструменты различные: дрель, да полотер, да молотки, да ключи разводные. Рухлядь, конечно, но выкинуть-то жалко! Вот и лежала себе спокойно, пока – на тебе! – на письменный стол не обвалилась. Стол пополам треснул, а оттуда, оттуда – батюшки! – бумага, чернила, скрепки, карандаши, дыроколы, папки пустые, копирка... Буковки из пишущей машинки – те вообще по всему полу запрыгали – поди собери!