Он опять почувствовал себя вполне бодро. Теперь они остались один на один…

Лоу и сам не знал, как он поднялся наверх. У него кружилась голова, ноги были как ватные. На лестнице ему пришлось держаться за перила, чтобы не упасть. Только револьвер Мейси, упиравшийся в спину, заставлял его двигаться дальше. Он ни о чем не мог думать. Одно-единственное чувство вытеснило все остальное из его сознания. Ужас…

В общей комнате он остановился, словно не зная, что делать дальше.

– Ну, что же ты стоишь… Чай сам не заварится, – напомнил Мейси.

Механически Лоу приготовил и налил чай.

– Как насчет пирога, а? – продолжал Мейси.

Лоу принес пирог. Потом сел, стараясь держать голову прямо и не смотреть на Мейси. Ему было невыносимо видеть, как Мейси прихлебывает чай и жует вишневый пирог, словно он только что вернулся с оздоровительной загородной прогулки.

Через некоторое время Лоу сказал:

– Мне нужно выйти на воздух, Мейси… Могу я подняться на балкон?

Мейси доел пирог и допил свою кружку.

– Конечно… Думаю, я тоже схожу с тобой… Его тонкие губы скривились в подобие улыбки.

– Если ты не возражаешь, конечно. Лоу посмотрел на него с отвращением.

– Будет лучше для тебя, если ты постараешься мне понравиться, малыш, – произнес Мейси. – Теперь нам долго предстоит оставаться вместе.

Лоу вышел, странно покачиваясь, и начал медленно, будто слепой, подниматься по лестнице. Мейси следовал за ним, но не слишком близко. На балконе он занял позицию в двух ярдах от Лоу и принялся насвистывать с беззаботным видом.

Лоу глубоко вдыхал соленый воздух, обратив лицо к ветру. Здесь, на балконе, ему стало лучше. Постепенно головокружение и тошнота прошли. Он был весь в холодной испарине.

С безысходной болью посмотрел он вниз на распростертое тело Робсона. Он был потрясен убийством Митчела. Но смерть Робсона была для него настоящим большим горем. Он испытывал глубокую привязанность и огромное уважение к этому человеку. Казалось невероятным, что такая тварь, как Мейси, смогла его уничтожить. И вот теперь он лежал там мертвый… Не услышишь больше от него ни совета, ни подсказки, ни просто добрых слов. Теперь Лоу должен все решать сам…

Он вгляделся в темнеющую воду. Большие пенящиеся волны ровными рядами катились с юго-запада. Он подумал о других жертвах Мейси: о Бейкере и Рози, все еще носимых волнами, увлекаемых течением то взад, то вперед. Он был прав относительно них – они обречены. Он даже знал, как это случится, если уже не случилось. Огромный гребень волны накроет и опрокинет крошечную лодку и выбросит их в море. Одно мгновение ужаса – и все будет кончено… Он почти завидовал им. Они в конце концов отделались от этого дьявола и не увидят страшного финала пьесы, где, как чувствовал Лоу, ему предстоит сыграть трагическую роль. После того как здесь уже было совершено столько злодейств, возможность остаться в живых казалась чудом. Робсон был убит, потому что Мейси видел в нем опасность – другой причины быть не могло. И этот же мотив будет обращен и против него. Мейси может говорить, что им предстоит долго пробыть вместе. Но как только ему придется столкнуться с внешним врагом, он вряд ли захочет иметь еще одного у себя за спиной…

Лоу был близок к отчаянию. Ему казалось, что невозможно ничего сделать, чтобы изменить течение событий. Митчел был импульсивным, деятельным человеком – и Мейси убил его. Робсон был мудрым и осторожным – и Мейси убил его тоже. Там, где лучшие люди потерпели неудачу, был ли у него хоть какой-нибудь шанс? Он чувствовал себя неспособным действовать в сложившейся ситуации. Несоответствующим выпавшей ему роли…

Потом, когда он опять посмотрел вниз на Робсона, его настроение изменилось. Волна гнева охватила его при мысли об этом злом и бессмысленном преступлении. Да, это был гнев, а вместе с ним появилась решительность… Кто он такой, этот Мейси, чтобы раболепствовать перед ним? Тупой и грубый гангстер с револьвером… Без револьвера он был бы ничем. Лоу с горячностью и даже некоторой воспаленной самоуверенностью уже желал вступить с ним в борьбу как мужчина с мужчиной. Он не боялся, что Мейси окажется сильнее физически, он боялся только его оружия… Может быть, он слишком сильно его боялся? Что, спрашивал он себя, осталось ему терять? Едва ли больше, чем самому Мейси: только жизнь – прекрасную жизнь… Но, может быть, он слишком сильно цепляется за нее… Он подумал о своем отце, спасателе, который много раз снова и снова рисковал, понимая, что рискует… И как бы там ни было, пусть в какой-то момент он все равно будет застрелен, но до этого он еще может попробовать бороться…

Но как? Что он может сделать? Борьба – это одно, а безрассудный риск, равносильный самоубийству, – совсем другое. Если он собирается бороться, то нужно все обдумать, рассчитать время. Не стоит спешить расставаться с жизнью, от этого не будет пользы. Это все равно, что попытаться завладеть револьвером, когда Мейси особенно бдителен. Он должен подготовить подходящий момент или воспользоваться таким моментом… И это время придет. Хотел бы он знать, как долго человек в положении Мейси сможет оставаться настороже? Его мысли, как незадолго до этого мысли Мейси, обратились к предстоящей ночи. К тому очевидному факту, что Мейси не сможет связать его, не рискуя вступить с ним в борьбу на равных условиях… К уверенности в том, что наступит час, когда убийца заснет… Нужно караулить, нужно ждать подходящего момента, и он наступит… В конце концов обязательно должна появиться какая-нибудь возможность…

Теперь Лоу чувствовал себя немного лучше. Молчаливая беседа с самим собой, твердое решение действовать придали ему сил. Он не мог вернуть ни Митчела, ни Робсона, ни Бейкера, ни Рози, но он все еще сохранял шанс спасти самого себя. В любом случае он сделает все, что сможет…

Он опять посмотрел на море. Приближались сумерки. Он повернулся и вошел в световую камеру, медленно, спокойно, не спрашивая разрешения убийцы, заставляя себя не смотреть на его револьвер. Он услышал, что Мейси следует за ним без звука протеста.