Шрифт:
– Понятно… понятно… понятно… – вразнобой ответили «бойцы».
– Мы имеем пять, в общем-то, согласованных показаний против одного о том, что некий Овечкин пристал на улице к троим и жестоко избил их. Правильно я излагаю?
– Правильно, – загудели трое, и свидетельница поддакнула, и дворник закивал.
– Существуют два пути дальнейшего развития ваших отношений. Первое – уголовное следствие и суд. Второе – вы просите друг у друга прощения, миритесь и подвергаетесь штрафу в административном порядке. Все ясно?
– Ясно… ясно… ясно…
– Какие будут суждения? – спросил Тихонов безразличным тоном.
– Да какие ж суждения?… Товарищ начальник!.. Да ладно уж… Кто старое помянет… Ну, дураки были… Учтем… Мы ничего к нему не имеем… Черт с ним… Можно не посылать штраф на работу?… Мы ведь больше никогда…
И весь этот слитный умиротворенный гомон вдруг прорезал резкий петушиный выкрик:
– Я не хочу!.. И прощения… у этой шпаны… просить… не буду!.. И мириться… не желаю!..
Овечкин стоял синюшно-бледный, будто его окунули в ведро с цинковыми белилами, лицо окаменело, и только огромный кадык на худой шее прыгал резко – вверх-вниз, вверх-вниз. И мне на какой-то один-единственный миг показалось, что он похож на Тихонова. Впрочем, наверное, мне изменила объективность. А избитые замолкли на миг, потом враз забормотали, загудели, завизжали:
– Вон он какой! Гад! Сначала хулиганил! А теперь! Еще выпендривается! Он сам, паскуда, напал, а теперь…
– Цыц! – хлопнул в ладоши Тихонов, и шум мгновенно смолк. – Овечкин, ты понимаешь, что против тебя пять показаний, ни одного – за?
Не раздумывая, Овечкин рванулся вперед:
– Пускай! Есть на свете справедливость! Вы если не можете, кто-нибудь другой разберется, все поймет! Нельзя мне с этой шпаной мириться, они трусы и сволочи – втроем на одного… Им дай только возможность, как крысы зажрут насмерть…
Тихонов посмотрел на него еще раз внимательно и, словно потеряв к нему интерес, отвернулся к остальным:
– Ну, что будем делать?
– Товарищ начальник!.. Вы же сами видите… Какой гусь… Мы ему простить хотели…
– Ладно! – махнул рукой Тихонов. – Вы мне скажите, как вы сюда попали, и дело с концом.
И я понял, чего он добивается. Терпеливо, не спеша, будто и не ждет его суточное дежурство по городу, Тихонов начал строить защитительную позицию этого тощего дерзкого Овечкина.
Помятый верзила, немного воодушевившись сочувствием Тихонова, начал первый:
– Мы как закончили работу, так вместе вышли, пройтись хотели…
– А где же вы работаете? – простовато спросил Тихонов.
– В «Металлоремонте», в мастерской на улице Обуха, ну и пошли по бульварам…
– А выпивали-то где?
– В магазине угловом, у Покровки…
– Это в первый раз, – уверенно заметил Тихонов. – А добавляли где?
Немного помявшись, верзила со смешком ответил:
– Да мы помаленьку, красненького… В кафе, в «Золотой рыбке»…
– Прекрасно. А вначале беленького попробовали, так ведь?
– Ну да! Так ведь и говорить там нечего – бутылку на троих. – Он протягивал Тихонову руки, будто приглашая его понять и оценить: подумаешь делов – бутылка на троих!
У него были грязные толстые руки. Глупые трясучие руки пьяницы.
А Тихонов понял и оценил. Рассмеялся добродушно:
– Действительно, говорить нечего – по сто шестьдесят грамм на душу населения. Пустяки! Вот только, может, не стоило на Кировской «Солнцедар» добавлять? – спросил он с тяжелым вздохом, вздох его был исполнен грусти и сочувствия.
– Только две штуки, маленьких поллитровочек, – сказал растерянно верзила, потрясенный всеведением Тихонова; ему ведь и в голову не приходило, что можно по служебной нужде знать назубок алкогольную топографию и не пользоваться этим огромным знанием.
– В распивочную-автомат на Сретенке заглянули? А-а? – полушутя выяснял подробности Тихонов. Верзила удрученно кивал.
Тихонов встал, вернулся снова за барьер дежурного, снял трубку:
– Алло, двадцать четвертое? Привет, Капустин, это Тихонов. Уличного хулиганства у вас не было? Прекрасно, ты на всякий случай по своей территории во все опорные пункты крикни, потом сообщи в восемнадцатое… Да, я здесь пока.
У оживившихся парней вытянулись лица. А Тихонов снова набрал номер.