– Проснитесь! Панна Гайли! Откройте!

Гайли набросила капот, отодвинула засов и резко распахнула двери. Ташинька успела отскочить, но полусогнутая поза ясно давала понять, что она подглядывала в замочную скважину. Ничуть не смутившись, хозяйка дома надела туфлю, которую в самом деле сжимала в руке, отбросила растрепанные кудри и улыбнулась. Губы у Ташиньки были розовые, лицо светилось веснушками, и даже темные круги под глазами придавали ей шарм. Многие лейтвинки в знак печали по погибшим повстанцам носили траур, что жестоко преследовалось властями. Была и пани Батурина одета в капот из черного шелка с черным прозрачным кружевом, даже ночная рубашка, что выглядывала в разрез, оказалась черная – но никак не в знак протеста. Просто траур удивительно гармонировал с бледной кожей и рыжими волосами.

В первый же день знакомства Ташинька успела посвятить Гайли в виленские новости, сплетни и тайны семьи. Мужа своего пани не выносила. Впрочем, в последнее время, не без влияния Алеся (томный вздох и трепет ресниц), майор взялся за ум: перестал волочиться за бабами и занялся инсуррекцией. В Вильне содержалось много пленнных, тюрьмы были переполнены, и полицейских не хватало. Поэтому к охране привлекли войска. Делая вид, что, как всякий кадровый офицер, презирает это низкое занятие, Никита Михайлович использовал сложившееся положение к вящей пользе "Стражи" и Комитета Головного, который возглавлял восстание в Лейтаве.

– Князь Ведрич ожидает вас в Голубой гостиной.

Гайли отбросила воспоминания:

– Да, передайте князю: сейчас приду.

Ташинька присела в реверансе и ушла, шелестя юбками. Гайли оделась быстро и тщательно, заколола волосы, глубоко вздохнула – и стала спускаться. Алесь Ведрич дожидался ее в гостиной, получившей название от цвета шпалер, потолочных плафонов, обивки мебели и тайских ваз, рассталенных по столикам с инкрустацией. Увидев Гайли, он встал с легконогого диванчика, обитого голубым ситцем с рисунком из веток жасмина, так резко, что высокая ваза покачнулась вместе с соседним столиком. Сердце Гайли пропустило такт, когда Алесь, опустившись на колено, поцеловал ей забинтованное запястье.

– Солнышко мое…

Гайли хотела пожурить его, что рискует, появляется здесь – когда его ищут, когда его описание есть на каждой тумбе… Но – подняла глаза и запнулась: перед ней стоял человек на грани, перенатянутый, как тетива – страшно. И глаза яростные… серые, как у всех здешних, и искра плавает внутри, закатывается… Он старательно прятал глаза, чтобы не выпустить ее наружу из зеленой глубины: мутную, желтую, волчью. Высокий лоб был потным и в брызгах грязи, точно Алесь недавно метался по болоту. Одет Ведрич был в коричневый сюртук, простого кроя брюки и стоптанные сапоги, и выглядел, как чиновник средней руки – но таким измятым и пыльным, будто он проскакал сотню верст или ночевал на сеновале.

– Пан Алесь, что?

– Гайли! Зачем официально так?…

Но, не выдердав, зарыдал без слез, уткнувшись ей в ладони.

– Садитесь, – произнес Ведрич, справившись с собой. Но руки, выдавая Алеся с головой, судорожно дергались; чтобы прекратить это, он сжимал их до хруста в костях, но кисти тряслись все равно.

– Они схватили Антю. Они ее расстреляют на площади принародно.

Гайли за плечи резко повернула его к себе:

– Когда?

– Кит… Батурин сказал, сегодня утром. Дура безголовая! – закричал он. – Язык-помело. Велено траур не носить – так надень платьишко побелее и сиди молчком… Ну, в тюрьме бы отсидела за черное!… Так она на офицера с ножом кинулась!! Дура, дура, Господи…

Гайли заметила, что точь-в-точь, как Алесь, стискивает пальцы, и вцепилась в диванную обивку. Ведрич же, точно пленный волк, заметался по тесной гостиной. Повернулся. Снова встал на колени:

– Гайли, останови их! Ты можешь. Ты гонец.

Вот и пришло время платить долги.

– Алесь, – сказала она, по привычке требя на шее ружанец. – Алесь-ка. Только не глупи. Я все сделаю.

Он пошел к двери. И оттуда – как из далекого далека:

– Я приведу отряд. Продержись недолго. Я не буду глупить. Обещаю.

Гайли беспомощно смотрела ему в спину.

Еще до света площадь перед Гострой Брамой была оцеплена драгунами. Двойной ряд их стоял вдоль эшафота и дороги, по которой поведут осужденных. У ворот и вдоль казарм выстроились уланы, а между цепями бурлила и волновалась толпа. Гайли вышла из арки. Стянула с головы платок. Еще одна любопытствующая женщина. Много таких: жуют пирожки, продаваемые расторопными торговками, щелкают семя подсолнуха, обмахиваются веерами, сидя в экипажах… Похоже на ярмарку. Только ни у одной не разгораются над бровями, не полыхают звезды гонца.

Шепот прошел по толпе – как огонь по взрывному шнуру: все дальше и все быстрее. На Гайли начали оглядываться. Расступались. Вдруг толпа качнулась, как прилив, пеной взлетел крик:

– Ведут! Ведут!

На краю площади.

Гайли шла медленно, растягивая время, выбирая момент встречи, как – любовь? В какой-то миг – она никогда не знала, как и когда – она сделалась невидима. Прошла сквозь оцепление. И перед идущими, опустив глаза, осужденными возникла вновь. Праздничной белизной засверкали одежды. Крылья лебединые…