Активизирую транслитератор — лучшее средство против языкового барьера. Теперь все, что я скажу, будет трансформировано в мыслеобраз и направлено непосредственно в сознание моего собеседника. И наоборот.

– Здравствуйте! — говорю я.

При этом неосознанно склоняю голову к микрофону, вшитому в ворот скафандра. Стараюсь, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. На работе транслитератора это никак не скажется, а вот абориген может правильно распознать интонацию. Подкрепляю вербальный сигнал невербальным — изображаю на лице улыбку, но не слишком широкую, не демонстрирующую зубы. Кто знает, какая в этом обществе может быть реакция на оскал. Ну, вроде ничего не забыл. Курс по установлению первого контакта был моим любимым в Академии.

Абориген не 'отвечает. Смотрит настороженно. Неужели транслитератор не смог донести до его сознания такой простой мыслеобраз? Может быть, в местном обществе не принято приветствовать друг друга при встрече? Или люди здесь настолько эгоистичны, что никогда не желают здоровья другим, заботятся только о своем собственном?

Следующая моя сентенция тоже из стандартного набора. Она довольно естественно звучит в устах (или какие там у них органы речи?) зеленого карлика с перепончатыми ушами или, к примеру, сгустка разумной протоплазмы в вакуумной упаковке. Мне же произносить ее всегда было неловко. Надеюсь, те, кто составлял учебники по контактологии, знали, что делают.

– Я прибыл сюда издалека.

Взгляд аборигена стал осмысленнее. Я безошибочно почувствовал, что контакт состоится!

– Здорово, коль не шутишь! — произнес абориген на чистом русском языке. Если я не ошибся, то даже с легким акцентом, присущим жителям Вологодской области. По крайней мере, лет сто тому назад они тоже в своей речи делали ударение на звуке «о», или, если использовать лингвистический термин, «окали». «ЗдОрОвО» — вот как это прозвучало.

«Ваш собеседник приветствует вас в том случае, если вы не пытаетесь своими словами либо действиями поставить его в неловкое положение, высмеять», — спроецировался в моем сознании перевод транслитератора. С раздражением я отключил занудливого толмача.

Вот так! А что хотел? Что ты надеялся увидеть на астероиде, затерянном в космическом пространстве, на расстоянии в 24 световых года от ближайшей населенной планеты?

Да что угодно, только не это! Обрушьте на мой разум волну психического сканирования! Выстрелите в меня трассирующим лучом из бластера! Я, конечно, не обрадуюсь, но хоть смогу понять. Вот только не надо обращаться ко мне на моем родном языке с акцентом, вышедшим из моды задолго до моего рождения!

Это неправильно! Это не-хО-рО-шО!

Земная колония? Черта с два земная колония! Даже если предположить, что одинокий кораблик с Земли сумел основать здесь колонию, не зарегистрированную в Галактическом Путеводителе. Достижений современной земной науки просто не достаточно для того, чтобы создать на мертвой поверхности астероида пригодную для жизни людей экологию и искусственно удерживаемую атмосферу. Так что я не заблуждался на этот счет. Тот, кто стоял сейчас передо мной и правой рукой почесывал затылок, не мог быть человеком. Он принял вид человека, видимо, чтобы усыпить мою бдительность. А стоит мне только повернуться к нему спиной, как коварное существо раскроет рот и…

Старик раскрыл рот и спросил:

– Из городских, что ли, будешь?

Я судорожно сглотнул и неопределенно мотнул головой. Этому жесту нас в Академии не учили.

Странно, при облете астероида я не заметил других населенных пунктов. Кого же тогда он называет «городскими»? И почему его не смущает мой внешний вид? Или среди «городских» сейчас принято разгуливать в космодесантных скафандрах?

– Меня Игнатом кличут, — сказал старик и протянул мне руку. — Зови меня просто — дед Игнат.

– Редуард,— представился я.

– Чего? — не понял старик.

– Дмитрий я. Димка, — быстро поправился я и ответил на рукопожатие.

Если это была иллюзия, то очень правдоподобная. Ладонь старика оказалась шероховатой на ощупь и на удивление крепкой.

– А что сажаешь, дедушка?

– Дык, моркву, что же еще? Да ты заходи, че на улице стоять-то?

Аккуратно открываю калитку и захожу. Чуть позади слева раздается странный звук: полулай-полувой. Резко оборачиваюсь, тело автоматически принимает боевую стойку. Огромная собака! Слава Богу, на цепи. А собака страшна! В первый момент в глаза бросаются гигантские клыки. Во второй — чрезмерная худоба животного. Ребра рельефно выпирают,

шкура натянута на них, словно на барабане.

Клочья серой шерсти неровно торчат в разные стороны.

– Ваша собака? — спрашиваю с невольным почтением в голосе.

– Зачем собака? — удивляется дед Игнат. — Волк. И добавляет, обращаясь уже к животному:

– А ты, Серый, успокойся. Нечего брехать попусту. Свой это. И снова ко мне:

– Пойдем в избу, что ли?

С трудом отвожу взгляд от хозяйского волка. Раньше доводилось видеть их только на картинках да на экране телевизора. Иду к дому. У самого порога вновь останавливаюсь и оборачиваюсь, привлеченный новым непонятным звуком. Источник звука появляется из-за угла, везя за собой телегу, заполненную хворостом. Лошадь! Просто день зоологических раритетов какой-то! Лошадка понуро плетется, флегматично разглядывая передние копыта и помахивая хвостом. Поверх кучи хвороста сидит старушка, держит в руках поводья. Старушка одета во все темное, на голове платок. Лицо доброе. Вот она спрыгивает с телеги, не выпуская поводьев из рук. Лошадь начинает двигаться еще медленнее, из-под копыт вылетают мелкие камушки.