Некогда у Муравьева была образцовая биография для карьеры советского номенклатурного партруководителя. Родись он в начале пятидесятых, а не в середине шестидесятых, непременно двинулся бы именно по этой стезе. Его отец был журналистом, пописывающим статейки-передовицы в одном из идеологических ежемесячников, а мать преподавала историю КПСС в техническом вузе. И сам Альберт Борисович поначалу тоже двигался именно комсомольско-коммунистическим курсом. Он успешно (с медалью) окончил среднюю школу и сразу же поступил в ВКШ – Высшую комсомольскую школу. Принимали туда только отборных, проверенных кандидатов. Куда легче было стать студентом театрального института или школы КГБ, нежели войти в лоно академии будущих управленцев и номенклатурщиков, обладателей персональных машин, дач и спецбуфетов. На дворе стояли поздние восьмидесятые, тем не менее будущие вожаки «комсы» были уверены в своем будущем. Да, да – комсомол молодые циники именовали «комсой», а родное учебное заведение – «Высшей Какашкиной Школой». Ни один из них не верил в светлое коммунистическое будущее для всей страны, но был одержим желанием построить «коммунизм» для себя и своей семьи. Фекальным юмором циники пытались отгородиться от все нарастающей критики комсомольских структур. В один прекрасный день в ВКШ пришел подтянутый, интеллигентного вида мужчина в штатском, отрекомендовавшийся инструктором из Центрального Комитета партии. Он прочитал недлинную, но внятную лекцию о том, что по всей стране семимильными шагами двигаются демократические реформы и будущие комсомольские лидеры тоже должны реформироваться. Засучив рукава, с комсомольским задором (и все теми же «фекальными» шуточками) Муравьев и его соученики начали реформироваться. Однако очень скоро все они пришли к выводу, что комсомол реформам не подлежит. Ну и... хер с ним! – все с тем же пафосом и задором решили несостоявшиеся комсомольские вожаки. И решили реформироваться сами. Одни подались в скандальную желтую журналистику, другие срочно заделались либеральными экономистами и спецами в области фондовых рынков, третьи двинулись в бизнес. Альберт же Борисович выбрал самый выгодный бизнес – политику. В один день из «юноши с комсомольской путевкой» он превратился в пламенного трибуна, демократа и борца с засильем КГБ. С таким же успехом можно было бороться с засильем динозавров, так как никакого засилья не существовало. Комитет сквозь пальцы смотрел на митинговые страсти, но ситуацию старался держать под контролем. Разумеется, получая информацию и манипулируя лидерами демдвижений. Именно тогда Муравьев тесно сошелся с тем самым подтянутым, интеллигентного вида мужчиной из ЦК, что читал лекцию о реформе комсомола. Он, конечно же, был высоким чином из здания КГБ на Лубянке, из пятого управления, так называемой «идеологической контрразведки».

– Какой ты возьмешь себе псевдоним? – спросил лубянский чин, оформив вербовку Муравьева.

– Может быть, Апостол? – несколько смущаясь, ответил Альберт. – Хотя это чересчур броско... Может быть – Декабрист?

– Декабрист? Апостол? – переспросил комитетчик и чему-то при этом усмехнулся. – Нет, братец... Засветишься быстро с таким агентурным имечком. Быть тебе... Опоссумом! Агент Опоссум.

Самолюбивый Муравьев был несколько раздосадован, но вида не показал. Уловил в таком псевдониме насмешку над своей вытянутой физиономией и длинным, тонким, точно у настоящего опоссума, носом.

– Твоя задача – организация митингов и собраний демократической общественности. Ну и, естественно, полный отчет обо всех сборищах, – подвел итог комитетчик.

На площадях в те годы творилось следующее:

– Ельцин! Свобода! Сталинизм не пройдет!

Точно петух-массовик, Альберт Борисович дирижировал нестройным, истеричным хором люмпен-интеллигенции. Перекошенные, некрасивые физиономии носатых теток и небритые, одутловатые хари «свободных художников» раздражали брезгливого комсомольского вожака. Однако таковы реалии политической борьбы. Вскоре он стал одним из молодых лидеров влиятельного демократического движения. Разумеется, не без помощи кураторов с Лубянской площади. По большому счету Муравьеву было плевать и на лубянских «хозяев», и на «неизбежную победу российской демократии над силами реакции». Он всеми силами старался остаться на плаву, не утонуть, не сгинуть в пучине рыночно-базарной вакханалии. Победят чекисты и реакция – скромный вклад Муравьева в их победу непременно будет оценен. Ну а возьмут верх либералы и западники – опять же имя митингового «дирижера» у всех на слуху.

В 91-м году случился малопонятный путч, совсем не предусмотренный ни лубянскими кураторами, ни митинговыми визгунами. Вот уж поистине – человек предполагает, а Бог... Когда толпа «победителей путча» собралась возле памятника Дзержинскому и готова была двинуться на приступ здания комитета, Муравьев нешуточно перенервничал. Сумел добраться до телефона и, на свою удачу, соединился с куратором.

– Здравствуйте, это Опоссум, – пробормотал в трубку Альберт Борисович.

– Привет, – как ни в чем не бывало отозвался куратор.

– Тут это... Такие события, – нервно зачастил Муравьев. – Как у вас... дела?

– С минуты на минуту наше здание возьмут штурмом твои соратники по демдвижению, – опять же как ни в чем не бывало проговорил куратор.

В трубке послышались какие-то шумы, и Муравьеву показалось, что это лязгают автоматные и винтовочные затворы.

– Ты где сейчас? – спросил куратор.

– На площ-щади, рядом с-с вами.

– Орешь?

– Что?! – не понял Опоссум.

– «Ельцин-свобода-долой КГБ!» – орешь? – уточнил куратор.

– Нет, – пролепетал Муравьев. – А что... надо орать?

– Надо, – ответил куратор. – Только не очень громко, а то можно сорвать голос. А он тебе еще пригодится.

– Хорошо, – согласился Муравьев. – А... как же...

– Все в порядке, Опоссум, – твердым, можно сказать, бодрым голосом проговорил куратор. – Тебя интересует, не захватит ли революционная толпа наш агентурный архив, где ты значишься под номером 74?

Да, именно это волновало Муравьева больше всего.

– Во-первых, здание никто штурмовать не будет, – успокаивающе произнес куратор. – А во-вторых, архив давно вывезен и находится в надежном месте... Давай митингуй, ори. Дня через два созвонимся.

Демократия победила, реакция в лице незадачливых гекачепистов посрамлена, памятник Дзержинскому снесен под визгливое улюлюканье. Тем не менее куратор сдержал свое слово. Позвонил ровно через два дня.

– Поздравляю с окончательной победой, – начал разговор комитетчик и тут же задал совершенно неожиданный вопрос: – Слышал, ожидаешь первенца?

И в самом деле, супруга Муравьева была на седьмом месяце.

– Твой сын будет ровесником демократической России, – без тени иронии произнес куратор. – Кстати говоря, ты слышал – детям теперь дают новые модные имена. Например – Ебелдос.

– Какой... Дос? – переспросил ошарашенный таким имечком Альберт Борисович.

– Е-бел-до-с. Сокращенно – Ельцин, Белый Дом, Свобода. Неужели не нравится?

– Нет. А что... вам угодно от меня? – набравшись храбрости, спросил Муравьев.

– Ничего... Просто хочу предупредить тебя, чтобы ничему не удивлялся... Не нравится Ебелдос, есть еще Забелдос – Защитник Белого Дома и Свободы.

На том они и распрощались. А не прошло и пары месяцев, как Муравьева вызвали в Кремль.

– Вам оказано высокое доверие, – сказал ему влиятельный в те годы госсекретарь, неформальное второе лицо в государстве. – Вы назначаетесь начальником КГБ по Москве и Московской области.