«Колыма, Колыма, чудная планета, - поется в одной из старых лагерных частушек, - двенадцать месяцев зима, остальное - лето!» Сказано это метко. Климат здешний на редкость суров, зимы - длительны и свирепы. Полярная ночь начинается, по существу, с конца сентября.

В тот день, когда я впервые ступил на колымский берег (было всего лишь четыре часа дня), над причалом, над лагерными сторожевыми вышками, мерцало северное сияние. Зеленоватые зыбкие полотнища развертывались в вышине, в помраченной выстывшей бездне полыхали там и распадались бесшумно. И тусклым, каким-то мертвенным светом окрашивали землю и лица людей.

Зима уже, в сущности, наступила. И длиться ей теперь предстояло долго. Конечно, не двенадцать месяцев, как поется в частушке, но все же большую часть года!

Да, климат колымский суров: в середине зимы морозы бывают такие, что становится трудно дышать. Воздух обжигает гортань и верхушки легких. И пар от дыхания мгновенно густеет, шуршит у рта и осыпается сухими, колючими искрами.

В эту пору промерзшая почва трескается так же, как и безводный, выжженный зноем грунт пустынь. Со звонким гулом лопаются стволы деревьев. Гул идет по чащобе, и странно и жутко слышать, как звучит он в белой тиши, при полном безветрии.

Тайга полна голосами - и каждый голос здесь кричит о смутном, о безнадежном…

Птицы в такую пору безмолвствуют, зверье отлеживается в норах. И только люди копошатся на трассах и в рудниках, валят лес в тайге, уныло бредут по заснеженным дорогам. Подгоняемые конвоем, они идут, взявши руки назад и проклиная неволю.

«Будь проклята ты, Колыма, что прозвана чудной планетой!
– так поется в другой широко известной лагерной песне.
– Сойдешь поневоле с ума. Возврата отсюда уж нету».

Вот эту песню и напевал как раз Ленин, возясь на нарах карантинного барака, умащиваясь там, готовясь ко сну.

Мы лежали на одних нарах, рядышком. Справа от меня расположился Девка, молодой убийца с ангельским лицом. Слева - пожилой сибиряк по прозвищу Леший. Дальше, в самом углу, вил Ленин свое гнездо.

Узкоглазый, лысый, с бугристым шишковатым черепом, он копошился там и тянул, бормотал в половину голоса:

— А ведь эта песня, братцы, про нас, - сказал внезапно Леший (он целый день пропадал где-то и только сейчас явился угрюмый, чем-то заметно удрученный).
– Точно сказано! В самый цвет! Придется, ох, придется испить нам горькую чашу… Чует мое сердце.

— Не ной ты, за ради Господа, - сказал, осекшись, Володя Ленин.
– Ну, чего ты, в самом деле?

— Да я не ною, - отозвался Леший.
– Я так говорю, вообще… Но, с другой стороны, с чего бы это нам веселиться? Тут, среди придурков, в зоне обслуги, мне один знакомый растратчик встретился. Когда-то мы чалились вместе во Владимире. Так он мне порассказал кое-что…

— Что же, например?
– спросил я.

— Н-ну что… - Леший поджал губы, крепко потер ладонью череп.
– Много всякого. Насчет сучни, например. Ее здесь, оказывается, навалом. В каждом управлении половина лагпунктов - сучьи.

— Быть не может, - дернулся Ленин.

— Все точно, брат, - сказал со вздохом Леший, - все точно. На Сасумане - сучня, на Коркодоне тоже. И в Маркове и в Анюйске. И по всей главной трассе… Кругом ихние кодлы!

Он зашуршал папиросами, закурил, закашлялся, поперхнувшись дымом.

— Учтите, здесь на Карпунке тоже имеются суки. Недавно мне рассказывали такая мясня была, ой-ой! Пятнадцать трупов за одну ночь настряпали.

— Кто ж - кого?
– спросил Девка.

Он помалкивал все это время, лежал с закрытыми глазами и, казалось, спал. Теперь он вдруг привстал, опираясь на локоть.

— А черт его знает, - передернул плечами Леший, - я не уточнял.

— Да и какая разница, - проговорил я уныло.
– Главное в том, что колесо это докатилось сюда, на край света. Теперь спокойной жизни уж не будет.

— А ты что ли спокойную жизнь ищешь?
– спросил Девка. Свежий розовый рот его улыбался, ресницы подрагивали, роняя на щеки пушистую тень.

— А ты что ли нет?
– покосился на него Леший.

— А я нет, - сказал небрежно Девка.
– Зачем она мне? Если б я тихую жизнь искал, я бы себе другое занятие выбрал.

— Правильно, - подхватил Ленин.
– У фрайеров - одна участь, у блатных - другая… Мы все тут живем, как на войне!
– при этих словах он коротко, остро взглянул на меня и повторил со значением: - Как на войне! Это - закон. А кто не понимает - тот не наш…