— Ты что это надумал? Разве не знаешь, что в это время года на снегу даже следы мыши остаются? Ты накличешь беду… Умоляю тебя…

Манчары с жалостью посмотрел во встревоженные глаза и распростёртые дрожащие руки своего друга, но тем не менее пошёл ему навстречу:

— Не бойся, Кынаачай. Меня не заметит ни один человек, у которого чёрные глаза, и не услышит никто, у кого плоские уши. Я на снегу не оставлю отметины даже со след снегиря. Верь мне.

И, отстранив от двери друга, Манчары вышел из дома.

На другой день до них дошёл слух, что запасы сена бая Баллая на окраине аласа Балыктаах сгорели. Баллай отвёз туда начальство наслега. Они тщательно осматривали, обследовали и разыскивали какие-нибудь следы поджигателя, но никаких следов не нашли. Все были удивлены, что между дорогой и зародами, на расстоянии семидесяти — восьмидесяти сажен, снег был совершенно не тронут и чист.

В тот вечер, возвратившись из похода, Манчары вынес из своего чулана лук и бросил его в пылающий камин.

— Ты, да? — Кыдамасыт, словно хоронясь кого-то, заслонил спиною камелек. — Как?..

— Откуда мне знать это самое «как»? — усмехнулся Манчары. — Старики раньше рассказывали, что горящий трут, укреплённый на кончике, стрела может доставить куда угодно. Только для этого, говорят, нужен меткий глаз и твёрдая рука. А тебе ведь в прошлый раз хозяин наказывал, чтобы ты пришёл и помог им? Не пойти ли тебе туда завтра, чтобы заодно и послушать, о чём там говорят?..

— С радостью! Как же я могу ослушаться и не выполнять распоряжений своего хозяина! — весело ответил ему Кынаачай.

Кыдамасыт целый день возил дрова вместе с батраками, и, когда он вернулся вечером, на усадьбу бая собирался народ. Говорили, что приехал знаменитый шаман Суордай и сегодня будет камлание. Вечером все сгрудились в большую юрту Баллая, чтобы посмотреть камлание шамана.

Огонь в камине погасили. Лишь оставили одно-два полена, которые время от времени вспыхивали слабым огнём. Хмурый, задумчивый шаман Суордай, с лицом, будто никогда не знавшим воды, белыми седыми волосами, ниспадающими на плечи, надел свой украшенный множеством железных и костяных пластинок ритуальный костюм с бубенцами, бренчащими при малейшем движении, склонился перед камином и начал что-то бормотать под нос.

— Слушай меня, старина. Ты славишься своими чарами и считаешься ясновидцем. Так вдохновись своим волшебным даром и скажи мне, кто совершил поджог в Балыктаахе? Ты только назови его имя, а поговорю с негодяем я сам, — делал распоряжения Баллай, лёжа на почётной лавке, под божницей. — Твой труд будет щедро оплачен.

Шаман несколько раз коснулся своего звонкого бубна колотушкой и начал со стоном и дрожью исступленно завывать и осатанело подпрыгивать, сопровождая это диким песнопением… Огонь в камине то затухал, то снова вспыхивал и разгорался. Юрта то погружалась в темноту, то снова освещалась. От этого судорожного завывания шамана у присутствующих начинали бегать по спине мурашки, а волосы становились дыбом.

На исходе ночи Суордай, скрючившись на меховом сиденье, сказал:

— Своей заносчивостью, своей гордостью ты прогневал всевышних богов. И потому ты среди зимы потерпел урон от красного пламени. Твои зароды поражены небесной молнией, превратившейся в огромный костёр и спалившей все твои запасы сена…

— Так и есть… Как же оно могло загореться само собой?.. Вот беда-то! А это… Старина, помоги же, уговори и смири их гнев, выпроси прощение у них… Спаси… — дрожащим от страха голосом проговорил Баллай, затем, немного успокоившись, обратился к батракам: — Разожгите скорее огонь! Приготовьте подарки, подношения и угощения!

В ту ночь в усадьбе Баллая в честь всевышних богов варилось много жирного мяса и жарилось много сала.

Вернувшись домой, Кыдамасыт рассказал обо всём этом Манчары. А тот, слушая, смеялся до упаду, хохотал, как не хохотал давно. Назавтра после камлания шамана Баллай, чтобы умилостивить всевышних богов, раздал большую часть запасов сена в долг до будущего года. Таким образом, Хаахынай тоже получил сено. Манчары больше всего был доволен этим. Он от радости даже запрыгал вокруг своего стула и, обняв Кыдамасыта за плечи, сказал ему:

— Друг мой Кыдамасыт, ты совершенно правильно сказал в тот раз: нельзя раскаиваться и сожалеть! В этом мире обязательно должен быть Манчары. И он не имеет права отступать, пятиться и убегать! Пусть недостойные слова, вырвавшиеся из моих уст, будут не моими, и ты их не слыхал!

Снег уже весь растаял, зацвели цветы, трави и деревья. Воды рек и родников со звонким журчанием потекли по оврагам, падям, низинам и ущельям гор, звеня и сверкая на солнце, струясь чистыми ручьями, клубясь мутными потоками. Голоса птиц и зверюшек наполнили тайгу, поля и долины.