– Ее муж.

– Ее... как вы сказали, сэр? – растерянно переспросил Джарвис.

– Все в порядке, Джарвис! – крикнула ему Леонора. – Маркиз может подойти к нам.

Дэн невольно шагнул вперед, словно собираясь вмешаться, но Джеки удержала его.

– Не надо, Дэн, прошу тебя, – тихо сказала она.

Леонора взглянула на Дэна, неуверенная и испуганная, как девочка. Она знала, что Дэн не посоветовал бы ей принять это самое важное решение; он не мог оставаться бесстрастным, не мог понять чувства женщины. Леонора перевела взгляд на Джеки, которую последнее время воспринимала как свою дочь. Она молча просила ее поддержки, готовая предпринять решительный шаг.

Джеки улыбнулась и ободряюще ей кивнула.

– Да, – на ее невысказанный вопрос, – идите... мама. – Голос ее дрогнул.

У Леоноры взволнованно задрожали губы.

– Спасибо, Джеки, – прошептала она и повернулась навстречу своей судьбе.

Эдвин Уэстбрук приблизился и остановился перед своей женой.

– Леонора!

С огромным трудом Леонора овладела собой.

– Эдвин!.. Признаться, не ожидала!

– Я тоже. – Он слегка улыбнулся, и жесткие черты его все еще красивого лица несколько смягчились. – Но мне все труднее было оставаться вдали от тебя. – Он неловко взял ее руку, и было видно, как тяжело ему дается признание. – Я скучал по тебе.

На глазах Леоноры заблестели слезы.

– Прошло уже десять лет. Почему же именно теперь?

– Что поделаешь! Столько лет мне понадобилось, чтобы понять, каким упрямым ослом я был! Я приехал слишком поздно? – напрямик спросил он.

– Не знаю... – Леонора смахнула слезы со щеки. – Я давно уже не та женщина, которая уехала из Форсгейта. Я изменилась.

– Понимаю... Но и я уже не прежний. Я стал старше, мудрее и теперь уже точно знаю, что для меня самое главное.

– И что же это?

– Моя семья. Желание жить с ней одной жизнью, – сказал Эдвин достаточно громко, чтобы это услышал Дэн, хотя старался и не смотреть на сына. – Леонора, я не могу тебе обещать, что разделю твои взгляды, но обещаю попытаться понять их. Можешь ли ты обещать мне то же самое?

– Могу... Но это не имеет значения, потому что нас будет разделять океан. – Она твердо качнула головой, когда Эдвин попытался заговорить. – Я не уеду из Филадельфии, не предлагай мне этого. Это мой дом, и я провела здесь жизнь, Эдвин. Я не могу покинуть его только потому, что ты этого хочешь. – Она печально улыбнулась. – Десятилетие способно изменить не только людей, но и обстоятельства.

Эдвин кивнул.

– Совсем недавно я узнал одно слово, – тихо сказал он. – Компромисс. Для меня это совершенно новое понятие, которое растолковал мне один мудрый человек. И я очень хотел бы проверить его на деле. А ты?

– Компромисс? Какой именно?

– Полгода в Филадельфии, полгода в Форсгейте. Разве это не было бы справедливым компромиссом?

Леонора ахнула от удивления:

– И ты готов каждые полгода жить в Америке? Ради меня?

– Да... ради тебя. – Его усмешка напоминала мальчишескую. – Короче, если ты принимаешь эти условия, я готов сразу же начать свое полугодовое пребывание в Америке. Как только ты согласишься, я велю слугам принести мой багаж.

Леонора насмешливо улыбнулась:

– Даже если я и соглашусь на твое предложение, мои слуги не понесут твой багаж. В Гринхиллсе, Эдвин, вы просто мистер Уэстбрук, а не маркиз Форсгейт. Я работаю бок о бок со своими слугами... без классовых различий. Так что придется тебе самому позаботиться о своем багаже.

Он только растерянно покачал головой.

– Согласен, – наконец ответил он, чем несказанно удивил жену. – Так ты рассмотришь мое предложение?

По лицу Леоноры скользнула мимолетная улыбка, и она снова стала серьезной.

– Если ты помнишь, я не одна уехала из Форсгейта!

Эдвин позволил себе взглянуть настрого выпрямившегося Дэна, который стоял рядом с Джеки. Только едва заметно дергающийся мускул на щеке выдавал его волнение.

– Здравствуй, сын! – Эдвин рассматривал высокого крупного мужчину, своего единственного ребенка. В обоих чувствовались невероятные напряжение и скованность. – Ты достиг всего, о чем мечтал, когда уезжал в Америку: независимости, уважения, состояния, добытого собственным трудом. Письма твоей матери были полны гордости, когда она рассказывала об «Уэстбрук шиппинг» и ее процветании. Должно быть, ты не меньше ее гордишься своими успехами.

– Безусловно. Как там Форсгейт?

Эдвин вздрогнул, уловив горечь в голосе Дэна.

– Форсгейт по-прежнему процветает... Но как я понял, это всего лишь маленький уголок земли, который не может служить утешением человеку, когда он достиг преклонного возраста. – Он поднял голову и устремил на сына взгляд таких же правдивых и проницательных серых глаз. – Тот же самый мудрый человек, который познакомил меня со смыслом слова «компромисс», научил меня, как угадать приближение времени, когда человек должен произнести свое последнее «прости». И этот час настал, Дэн, час и шанс для всех нас провести в радости предстоящие годы жизни, сбросив с себя тяжелое бремя будущего. – Лицо Эдвина еще более смягчилось. – И тот же человек научил меня еще одной вещи: что человек должен обладать смелостью, чтобы признать свои ошибки... и еще большим великодушием, которое позволит ему простить другого, забыть о его вине и по-прежнему верить ему. – Эдвин протянул сыну сильную красивую руку. – Я был неправ, сын мой, и очень об этом сожалею. У нас с тобой зачастую противоположные взгляды, но ты взрослый и умный человек и имеешь такое же право на собственную точку зрения, как и я. К тому же ты мой сын, которого я очень люблю. – Он стоял и ждал, не убирая протянутой руки.