Двое посланных отпущены были назад, во Флоренцию, а третий, Данте, остался у папы, в Ананьи или в Риме, заложником, и только чудом спасся, как пророк Даниил — из львиных челюстей.

1 ноября 1302 года, в день Всех Святых, входит во Флоренцию с небольшим отрядом всадников Карл Валуа, — маленького Антихриста «черный херувим» и, подняв, через несколько дней, жесточайшую междоусобную войну в городе, опустошает его огнем и мечом. [347]

После Карла ворвался в город и мессер Корсо Донати, во главе изгнанников. Черных, водрузил, как победитель, знамя свое на воротах Сан-Пьеро, и тотчас же начались доносы, следствия, суды, казни, грабежи и пожары. [349]

«Что это горит?» — спрашивал Карл, видя зарево на ночном небе.

«Хижина», — отвечали ему, а горел один из подожженных для грабежа великолепных дворцов. [350]

Пять дней длился этот ужас, или, по нашему, «террор». Треть города была опустошена и разрушена. [351] Вот когда исполнилось Предсказание Данте:

Город этот потерял свое Блаженство (Беатриче),

Вскоре вернулся во Флоренцию и другой миротворец папы, кардинал Акваспарта. [352] В новые приоры избраны были покорные слуги папы, из Черных, а бывшие приоры. Белые, в том числе и Данте, преданы суду.

27 января новым верховным правителем Коммуны, Подеста, мессером Канте де Габриелли, жалкою папской «тварью», creatura, скверным адвокатишкой, но отличным судейским крючком и сутягой, объявлен был судебный приговор: Данте, вместе с тремя другими бывшими приорами, обвинялся в лихоимстве, вымогательстве и других незаконных прибылях, а также в подстрекательстве граждан к «междуусобной брани и в противлении Святой Римской Церкви и Государю Карлу, миротворцу Тосканы». Все осужденные приговаривались к пене в 5000 малых флоринов, а в случае неуплаты в трехдневный срок — к опустошению и разрушению части имущества, с отобранием в казну остальной части; но и в случае уплаты — к двухгодичной ссылке, к вечному позору имен их, как «лихоимцев-обманщиков», и к отрешению ото всех должностей. [353]

В тот же день конный глашатай, с длинной серебряной трубой, объезжал квартал за кварталом, улицу за улицей, площадь за площадью, «возглашая приговор внятным и громким голосом». [354]

Где бы ни был Данте в тот день — в Ананьи, в Риме или на обратном пути во Флоренцию, — ему должно было казаться, что слышит и он, вместе с тридцатью тысячами флорентийских граждан, этот голос глашатая: «Данте — лихоимец, вымогатель, взяточник, вор». Вот когда понял он, может быть, какое дал оружие врагам, запутавшись в неоплатных долгах.

В том, за что осужден был только на основании «слухов», как сказано в самом приговоре, — Данте был чист, как новорожденный младенец: это знали все. [355] «Изгнан был из Флоренции без всякой вины, только потому, что принадлежал к Белым», — свидетельствует лучший историк тех дней, Дж. Виллани. [356] А все же удар был нанесен Данте по самому больному месту в душе, — где оставался в ней страшный след от зубов «древней Волчицы», — проклятой Собственности — Алчности богатых. Зависти бедных. Трубным звуком и голосом глашатая повторялось как будто до края земли и до конца времен бранное двустишие, с одним только измененным словом:

В самый день объявления приговора старое гнездо Алигьери, на Сан-Мартиновой площади, дом Данте разграблен был буйною чернью, а жена его, с малолетними детьми, выгнана, как нищая, на улицу. [357]

В том же году, 10 марта, объявлен был второй приговор над Данте, с другими четырнадцатью гражданами из Белых: «Так как обвиненные, не явившись на вызов суда… тем самым признали вину свою… то, если кто-либо из них будет схвачен… огнем да сожжется до смерти». [358]

Данте знал, кто главный виновник этих двух приговоров — не Канте де Габриелли, верховный правитель Флоренции, не Корсо Донати, вождь Черных, а тот, кто стоял за ними, — папа Бонифаций VIII.

Этого хотят, этого ищут,

«Древняя Волчица» отомстила за возлюбленного сына своего, Бонифация. В вечном огне будет гореть папа, а Данте, — во временном. «До смерти огнем до сожжется», igne comburatur sic quod moriatur, — этот приговор над ним исполнится: