Шрифт:
Так же упадет и после первого свиданья с Беатриче в земном раю Чистилища:
…И жало угрызения мне сердцеПронзило…И боль такая растерзала душу,Что я упал без чувств. [185]Внутреннею связью этих трех обмороков, — земного, подземного, и небесного, — может быть только любовь Данте к Беатриче, ею разделенная. Но если так, то все в жизни и в творчестве Данте меняется для нас, — освещается новым светом. Если Беатриче любила Данте, то, в самом деле, новая любовь — «Новая Жизнь начинается», incipit Vita Nova, не только в жизни Данте, но и в жизни всего человечества.
185
V. N. XV.
Смехом вашим убивается жалость. [186]
Сладкие стихи любви…
мне должно оставить навек…,
потому что явленные в ней (Беатриче)
презренье и жестокость
замыкают уста мои. [187]
Долго таил я рану мою ото всех,
теперь она открылась перед всеми…
Я умираю из-за той,
чье сладостное имя: «Беатриче»,
…Я смерть мою прощаю той,
кто жалости ко мне не знала никогда. [188]
186
M. Scherillo, 314.
187
Rime 67.
188
F. N. XIX.
Душа моя, гонимая любовью,
уходит из жизни этой плача…
Но та, кто столько сделала мне зла,
подняв убийственные очи, говорит.
«Ступай, ступай, несчастный, уходи!» [189]
Слишком понятно, почему Данте выключил эти стихи из «Новой жизни»: они разрушают ее, как ворвавшийся в музыку крик человеческой боли; режут, как нож режет тело. «Кто жалости ко мне не знал никогда…», «Кто столько сделал мне зла…» Когда это читаешь, не веришь глазам: здесь уже совсем, совсем другой, нам неизвестный Данте и Беатриче Неизвестная.
189
Purg. XXXI, 133.
«В ее глазах — начало любви, а конец в устах… Но чтобы всякую порочную мысль удалить, я говорю… что всех моих желаний конец — ее приветствие». [190] А эта порочная мысль — поцелуй.
…Любовник страстныйПоцеловал желанную улыбку, —это место Ланчелотовой повести, погубившее любящих Паоло и Франческу, так же могло бы погубить и других двух, Данте и Беатриче.
Поцеловал уста мои, дрожа, —190
Purg. XXXII, 5.
в этом, может быть, действительный конец его желаний.
Очи твои обрати к нему.Открой уста твои,чтобы видел он вторую красоту твою,что на земле ты скрыла от него, — [191]соединяют их Ангелы уже в ином «конце желаний».
…Древней сетьюВлекла меня ее улыбкиСвятая прелесть, — [192]святая, или все еще грешная даже здесь, на небе, как там, на земле? Только этим вопросом и начинается «Новая жизнь» — новая человеческая трагедия любви в «Божественной комедии».
191
Par. XVIII, 20.
192
Purg. XXX, 43.
Это могла бы сказать и Ева Адаму, еще в земном раю, но уже после грехопадения; могла бы сказать и последнему мужчине последняя женщина.
Если довести до конца это начало желаний, то совершится заповедь: «Будут два одною плотью». Данте об этом и думать не смеет; но, может быть, смеет за него Беатриче, если больше любит и больше страдает, чем он. Только холодный, голубой, небесный цвет «жемчужины» видит в ней Данте; а розового, теплого, земного, — не видит. Но вся прелесть ее — в слиянии этих двух цветов; в ее душе нет «разделения». Этим-то она и спасет его, двойного, — единая.
193
Purg. XXX, 55.
Тайну земной Беатриче выдает Небесная, более живая, земная, чем та, что жила на земле.
Только что увидев ее в Земном Раю, Данте не радуется, а ужасается, предчувствуя, что и здесь, на небе, она подымет на него «убийственные очи».
И обратясь к Вергилию, с таким жеДоверием, с каким дитя, в испугеИли в печали, к матери бежит, —Я так сказал ему «Я весь дрожу;Вся кровь моя оледенела в жилах:Я древнюю любовь мою узнал!»Но не было Вергилия со мной,Ушел отец сладчайший мой, Вергилий…И даже светлый рай не помешалСлезам облить мои сухие щекиИ потемнеть от них лицу. — «О, Данте,О том, что нет Вергилия с тобой,Не плачь, — сейчас ты о другом заплачешь!»Она сказала, и, хотя не виделЕе лица, по голосу я понял,Что говорит она, как тот, кто подавляетСвой гнев, чтоб волю дать ему потом. [194]194
Purg. XXXI, 2.
«Гнев» — «презренье», «жестокость», «явленное в ней презренье и жестокость замыкают уста мои». Вдруг Ангелы запели.
«Зачем его казнишь ты так жестоко?» —Послышалось мне в этой тихой песне. [195]Но Беатриче не слышит песни и продолжает казнить обличать его.
…Каждым словом,Вонзая в сердце острие ножа,Чей даже край его так больно резал… [196] … «Что, — больно слушать?Так подыми же бороду, в глазаМне посмотри, — еще больнее будет!»Она сказала. Налетевшей буреКогда она дубы с корнями рвет,Противится из них крепчайший меньше,Чем я, когда к ней подымал лицоИ чувствовал, какой был яд насмешки в том,Что «бородою» назвала онаЛицо мое. [197]195
Purg. XXXI, 67.
196
Purg. XXX, 79.
197
Purg. XXXI, 47.