Пятнадцать с четвертью на сияющем циферблате.

Сразу в шести уютных залах киноцентра «Империя» завершились сеансы. Распахнулись двери, потекли каучуковые ступени эскалаторов, вынося возбуждённых зрителей наружу, под сырую апрельскую морось.

Тамара Галицкая, не глядя, швырнула в сторону урны ведёрко из-под попкорна, завернула на шее шарф и поплотнее запахнула полы плаща. При спуске с эскалатора развлекательного центра она замешкалась, и живой вал тут же с ругательствами толкнул её в спину. Тамара удержалась на ногах только потому, что подле выхода с ленты был расстелен ворсистый коврик с эмблемой «Империи».

— Сам ты мудак! — вернула она кому-то вечернее приветствие, загораясь в предвкушении перепалки.

Но поругаться не получилось, обидчик уже сгинул в сумерках. Они все исчезали в сумерках, словно проваливались в бездну за край неоновых сполохов. Тамара отошла в сторонку, за круглую стальную опору, и стояла, нахохлившись, провожая глазами разудалую толпу. Шарф на горле свернулся неправильно, кололся и пропускал холодный воздух. Она в ярости размотала шарф и кинула на асфальт. Потом передумала, подняла и отряхнула. Плащ тоже сидел как-то неудобно, и джинсы затянула слишком туго.

Всё плохо, а ещё эти вонючки лыбятся!

Она себя сегодня неважно чувствовала. Если честно, то она себя неважно чувствовала всю последнюю неделю, а может, и целый месяц. Но сегодня утром стало окончательно херово, иначе не скажешь. Утром она не нашла за тряпками в шкафу заначку. Руди уже ушёл в школу, ушёл обиженный, потому что не получил завтрак. А какой завтрак она ему могла дать, когда у самой второй день не было ни крошки во рту? Накануне припёрся папаша Руди, исполнять высокую миссию, наложенную судом. Припёрся общаться с сыном, мать его! Дэн Галицкий, чтоб он сдох, так же нуждался в общении с Руди, как она в новых лыжах! А чем всё закончилось, блин? Да как всегда. Этот урод раскрутил её на выпивку, давил, на жалость, рыдал, что та сучка его не понимает, и на службе его вышвырнули, как паршивого пса, хотя он тянул всю работу, и сын растёт волчонком, огрызается на него, а всё почему? Потому что, видите ли, она, Тамара, не воспитывает в сыне надлежащего уважения к отцу. Тамара чуть было не запустила в придурка Галицкого когти, но припёрся из школы Руди, и ссора затихла. Руди пришёл, увидел их вдвоём за столом и, вместо того чтобы подойти к родителям и выразить почтение, удрал к себе в комнату.

— Вот видишь, — зло засмеялся Дэн, — видишь? Он нас обоих в грош не ставит, совсем обнаглел! Я сейчас пойду и приведу его сюда…

Он поднялся, но далеко не ушёл. Порядочно набрался к тому времени. Тогда Тамара приказала ему, чтобы сидел и не возбухал и к её ребенку чтоб не приближался, коли сам толком воспитывать не умеет. Галицкий полез в бутылку, мол, ребёнок общий, но Тамара его так пихнула, что он грохнулся под стол и больше не выступал. Она знала за собой, что когда выпьет, становится сильной и смелой, и никакие придурки не могут ей тогда перечить, а уж тем более — учить, как ей жить! Она сама пошла к Руди, чтобы проверить его уроки, но щенок вёл себя нагло, а потом вообще сбежал на улицу, без шапки. Пока она занималась ребёнком, подлец Галицкий высосал остатки из бутылки и тихой сапой свалил.

Наконец, когда Тамару вконец достали оба ублюдка, молодой и старый, раздался спасительный звонок от Феоны. Феона — молодец, она совсем не такая, она не связывается со всяким дерьмом, не рожает этому пьяному дерьму недоделанных ублюдков, которые потом хамят матери, рвут учебники и крадут её деньги. Порой Тамаре казалось, что Феона — это маленький серый ангел, спустившийся к ней от подножия небесного престола. Такой невзрачный ангелок шестого или там седьмого разряда, нечто вроде небесного водопроводчика, призванного затыкать слезливые дыры в дочерях проклятого рода человеческого.

Феона позвала куда-нибудь посидеть, у неё водились деньжата. Феона удачно вышла замуж, ей достался порядочный человек, не какой-нибудь там урод Галицкий.

Тамаре пришлось выслушать лекцию о вреде алкоголя, о неверных подходах к ребёнку, который совсем выбился из колеи и стал похож на злобного зверька, о том, как неприлично молодой женщине так себя запускать, целыми днями торчать у телевизора в обнимку с чипсами, сухариками и пивом.

Тамара любила Феону, потому что…

А просто любила, без всяких «потому что».

Слишком многое их связывало в юности, до того, как одну посетил успех, а другую силой непреодолимых, несчастливых обстоятельств повлекло на дно. Но сегодня, слушая подругу и как всегда кивая, Тамара вдруг поймала себя на желании схватить со столика кафе прямоугольную массивную пепельницу с эмблемой «Честерфильд» и как следует садануть этой занудной сучке по башке, прямо в её ровненький проборчик! Врезать раз, другой и третий, пока эта говорливая дура не заткнётся и не свалится очочками и занудливым носом прямо в розетку с мороженым! Потому что дурочка Феона вовсе не желала признавать, что одним выпадает счастливая карта, а другим — просто не везёт.

Желание подраться было таким сильным, что Тамара застонала и впилась ногтями в сиденье стула. Феона, как раз развернувшая длинный монолог о вреде потребления американского кино, американских прохладительных налитков и американской культуры в целом, поперхнулась и застыла, моргая из-за выпуклых стёкол близорукими серыми глазками. Всё в ней было сереньким и приглаженным, в точности мокрая серая мышь! Что-то она почувствовала, мудрая старшая подружка. Поёрзала для виду ещё минутку, потыкала ложечкой в пломбир и свалила. Правда, надо отдать должное, оставила Тамаре «конфетку». «Конфетка» — так стыдливая, мать её, зализанная Феона называла аккуратно сложенную, скрученную купюру. «Конфетки» она регулярно подкидывала подруге, за что Тамара её обожала и ненавидела одновременно.