Тут Дэн остановился, вспомнив, что это будет читать мисс Кэдвалладер. «Ладно, хватит пока что», — решил он.

Писать сегодня нечего, — строчил Нирупам. — Кое-кому стоит крепко подумать. Днем все было прекрасно, а вот с обувью вышло глупо.

Он положил ручку и заснул. Он не спал полночи — ел булочки из-под половиц.

Следочки погибли, — округлым ангельским почерком жаловалась Тереза. — Вязанье тоже. Сегодня был ужасный день. Я не хочу ябедничать и знаю, что Саймон Силверсон просто не в себе, но надо что-то делать! От Пуха Крестли никакой пользы, он ведет себя нечестно, а Эстель Грин думает, что она умнее всех, а у самой вязанье все грязное. Медсестра тоже нечестная. Она дала мне аспирин и велела идти на урок, а Брайан Уэнтворт остался лежать, а я действительно была больна. Никогда больше не буду разговаривать с Нэн Пилигрим.

Хотя и не всем удалось достичь таких высот красноречия, как Терезе, большинство с горем пополам умудрились написать что-то внятное. Но трое так и сидели, уставясь на чистую страницу. Это были Саймон, Чарлз и Нэн.

Саймон был очень хитер. И очень умен. Он никому не верил и ко всему относился с подозрением. Его хотели на чем-то подловить. Лучше и разумнее всего было ничего не доверять бумаге. Это уж точно. С другой стороны, нельзя, чтобы догадались, как он ловко выкрутился.

Это может показаться слишком уж странным. Надо написать — но что-то одно. После получаса всесторонних размышлений он вывел:

Собачки.

На это ушло пять минут. Саймон откинулся на стуле, уверенный, что всех провел.

Чарлз не знал, как вывернуться, потому что для всего случившегося в его секретном шифре попросту не было обозначений. Он знал, что надо что-то написать, но чем больше он думал, тем сильнее запутывался. В какой-то момент ему даже захотелось заснуть, как Нирупам.

Он взял себя в руки. Думай! Для начала, нельзя писать «я проснулся», потому что сегодняшний день был почти счастливым. Но и писать «я не проснулся» тоже нельзя — ерунда какая-то выходит. Обувь надо бы упомянуть, потому что про это все напишут. Про Саймона тоже можно написать, обозначив его картошкой, и про мистера Тауэрса тоже.

Чарлз сумел хоть что-то сочинить только перед самым звонком. Он поспешно нацарапал:

Вся наша обувь играла в шахматы. Когда я лез по канату, то подумал, что у картошки есть волосы. Я играл в шахматы с плохой книгой.

Когда мистер Крестли уже велел закрыть дневники, Чарлз вспомнил кое-что еще и добавил:

Мне больше никогда не будет жарко.

Нэн ничего не стала писать. Она сидела и глядела, улыбаясь, на пустую страницу — ничего описывать было не нужно. Когда прозвенел звонок, она для вящего эффекта поставила дату — 30 октября — и захлопнула дневник.

Стоило мистеру Крестли скрыться за дверью, как все обступили Нэн.

— Получила мою записку? — галдели кругом.

— А можешь сделать, чтобы у меня в руках все пенсы превращались в золото? Только пенсы!

— Наколдуй мне волосы как у Терезы!

— А можешь устроить так, чтобы каждый раз, как я скажу «пуговицы», у меня исполнялось три желания?

— Хочу мускулы как у Дэна Смита!

— Хочу мороженого на ужин!

— Пусть мне везет до самой смерти!

Нэн поглядела на Саймона. Тот сидел, весь перекошенный от хитрости, бросая проницательно-тупые взгляды на Нирупама, сидящего рядом на страже. Если все это из-за Саймона, никто не знает, когда его угораздит ляпнуть еще что-нибудь — и тогда волшебным способностям Нэн настанет конец. Нэн ни на грош не верила, что это Саймон, но, что бы ни делало ее ведьмой, раздавать обещания направо и налево ей ничуть не хотелось.

— Некогда мне сейчас колдовать! — объявила она галдящей толпе. Переждав разочарованные стоны и возмущенные вопли, она закричала: — Вы что, не понимаете? На это уходит несколько часов! Думаете, колдовать — это зелья варить да заклинания бормотать? Нужно по ночам ходить в лес, собирать диковинные растения и произносить разные волшебные слова, причем делать это нужно на рассвете или при полной луне — и это только для подготовки! И может не сработать, ясно? И приходится ночи напролет летать и летать вокруг костра из тлеющих трав, распевая песни неизреченной сладости! И только тогда, может быть, что-нибудь да выйдет! Ясно?

Ее импровизация была встречена гробовым молчанием. Воодушевившись, Нэн добавила:

— Что, интересно, такого хорошего вы мне сделали? Почему это я теперь должна ради вас стараться?

— Действительно, что? — спросил из-за ее спины мистер Уэнтворт. — Что тут происходит, в самом деле?

Нэн резко обернулась. Мистер Уэнтворт стоял посреди класса — похоже, он слышал все с первого до последнего слова. Все вокруг стали бочком пробираться за парты.

— Это мой номер для школьного спектакля, сэр, — пролепетала Нэн. — Ну как, ничего?