— А мне и не надо, чтобы она слышала.

Мирани кивнула и решила идти напрямик.

— Вы же не хотите всерьез сделать ее Гласительницей, правда? Вы ей даже не доверяете.

Он в раздражении звякнул кубком о поднос. Один из солдат испуганно покосился на него. Аргелин сверкнул глазами:

— Верно. Не хочу. Эта дрянь думает только о себе. Но мне больше не на кого положиться! Разве что, как я и говорил, все Девятеро, к несчастью, погибнут при пожаре…

«Он хочет назначить тебя, Мирани. И угрожает».

Голос в голове прозвучал так неожиданно, что она чуть не ахнула; на душе сразу стало легче.

«Где ты пропадал?»

«Был занят. Яйца, бриллианты, звезды..»

Она обернулась, посмотрела на синее море.

«Что мне делать ? Нельзя же допустить, чтобы Гласителъницей стала Крисса!»

«Ты мне веришь, Мирани?»

Она отрывисто кивнула.

«Тогда сделай так, как я велю. Скажи ему, что согласна стать новой Гласительницей».

Ее пальцы стиснули перила балюстрады. Белый мрамор был гладок и прохладен. Слова Бога горели внутри, будто острая боль; она вспомнила о клятве, которую все принесли над бронзовой чашей, о наспех нацарапанном письме Ретии. «Будь сильной. Храни Молчание». Они все подумают, что она их предала.

«Не могу! Не могу!»

«Я не в силах принуждать тебя Мирани. Только хочу посмотреть, веришь ли ты мне».

— Ну? — Аргелин с любопытством разглядывал ее. — Ты наверняка догадываешься, что я хочу тебе предложить!

— Но почему я? Вы сами говорили…

— Потому что я верю, что ты, если до этого дойдет, не потребуешь моей смерти. А любая другая охотно сделает это. И потому что ты утверждаешь, будто слышишь Бога, а остальные верят тебе. Не знаю, правда это или нет, но твои речения… имеют некоторый вес.

Он приблизился, навис над ней.

— Ты станешь Гласительницей и объявишь, что Архон погиб и что царем стану я. Если ты согласишься на это, никому из Девятерых не будет причинено вреда. Потребуется одна новая девушка, и ее назначу я. Храм и Остров спасутся от огня, и Оракул останется чист. Гермию упрячут в надежное место. Если же ты скажешь хоть слово, о котором мы не договоримся заранее, ее убьют, а Оракул будет уничтожен. Понятно?

— И вы сможете так поступить с нею? Взять в заложницы?

Голос Аргелина звучал хрипло.

— Она бы тоже со мной так поступила.

— Но вы ее любили.

Он взглянул на нее темными глазами.

— Может, и до сих пор люблю. Любовь — штука непонятная.

Да, такой любви ей точно не понять. Что она делает — предает остальных? Или спасает их? Трудно разобраться. Но оставался еще один голос, самый главный. Голос Бога, и она слушалась его, куда бы он ни позвал.

Она подняла глаза, посмотрела мимо Аргелина, на Криссу.

— Отошлите ее обратно в Храм, — заявила она, гордо вскинув голову. — Отныне Гласительницей стану я.

Сетис повис, ухватившись за веревку. Он снял сапоги, чтобы улучшить сцепление, но ноги всё равно скользили по стеклянистому склону. Сверху, ухмыляясь, свесился Шакал.

— Живей! Мне казалось, ты смолоду умеешь когтями прокладывать себе путь наверх. — А где-то еще выше отозвался хриплым смехом Лис. Веревка, привязанная к выступу на вершине, туго натянулась.

Сетис выругался. Ободранные руки невыносимо жгло. Никогда он уже не сможет взять в руки стиль. Внизу, страшно далеко, кричал Орфет, подбадривая, а в нескольких сантиметрах от лица, в зернистом сердце алмазной скалы, играли чудесными радужными бликами яркие лучи солнца. Он карабкался по камню, обладание которым стало бы величайшим счастьем его жизни.

Он еще раз напряг все силы, подтянулся, перехватился руками. Напряженные мускулы подрагивали, бицепсы словно превратились в кисель. Кровоточили колени, исцарапанные об отвесную стену утеса. Сетису казалось, у него не хватит сил сделать еще хоть одно движение, но все-таки силы находились, и в конце концов навстречу ему сверху протянулась длинная рука Шакала. Она ухватила его за тунику, втянула наверх и бросила наземь, будто никчемный мешок с тряпьем.

— Хорошо. Снимай веревку, — коротко бросил грабитель и глянул вниз с обрыва. — Теперь ты, мальчик!

Не веря своему счастью, Сетис выпутался из веревочной петли.

— Я чуть не упал.

— Ерунда. — Лис проверил узлы, подергал за веревку. — Для бумагомараки ты держался совсем неплохо.

Сетис прижал к груди саднящие ладони. Сначала похвала его почти порадовала, но вдруг накатила ярость. Бумагомарака! Погодите, вот станет он квестором… Но не бывать ему квестором, если Алексос вернется домой.