Четвертым же, и самым экзотичным из всех петербургских женских монастырей, является монастырь доминиканский.

По-латински доминиканцы пишутся «Dominicanes». Было время, когда острословы расшифровывали это название как «Domini Сanes» — «Псы Господни».

Когда-то именно доминиканцы заведовали инквизицией — я же обещал, что и до нее доберемся! Однако в Петербурге сестры появились с миролюбивыми намерениями. Со временем они хотели бы открыть здесь детский сад.

Когда в полном монашеском облачении они идут по Невскому на вечернюю мессу в собор Святой Екатерины, то способны парализовать движение одним фактом своего появления.

В черных плащах и белых передничках, с четками у пояса и молитвенниками в руках. Впереди — матушка-настоятельница. За ней, гуськом, — остальные сестры.

Пешеходы сворачивают себе шею. Гибэдэдэшники застывают с открытыми ртами. Водители, засмотревшись, таранят впереди стоящие автомобили…

Сестры не обращают внимания. Все — суета сует. Они — заняты делом.

То, что сестры именуют «наш монастырь», еще не так давно являлось расселенной коммуналкой на втором этаже дома по Владимирскому проспекту.

Внутри не просто чисто — стерильно. По дому монахини ходят в теплых шлепанцах и особых домашних плащиках. Их пятеро: четверо из Латинской Америки и итальянка сестра Матильда. Она же — настоятельница монастыря.

«Холодно вам здесь после тропиков?» — спросил я. «Ой, не спрашивайте!» — замахали руками улыбчивые монашки.

Квартира тесна для сестер. Насколько я понял, одна из них ночует прямо в коридоре. Но самую большую и светлую комнату сестры оставили незанятой. Это часовня. Здесь начинается и заканчивается их день.

Все монахини приносят три обета: бедности, целомудрия и послушания. Наверное, по причине послушания, сестры решили, что разговаривать со мной должна именно настоятельница.

Сестра Матильда была дородна, немолода и носила очки.

— Если не секрет, как получилось, что вы вступили в Орден?

— Я хотела быть монахиней с детства. Мой отец рано умер, в семье было еще несколько маленьких детей. Так что воспитывалась я в монастыре. В 14 лет сказала сестрам, что хочу вступить в Орден, и начала готовиться к монашеской жизни.

Через четыре года я принесла первые обеты — для начала на год. Вечные обеты, обеты на всю жизнь, смогла принять только в 26 лет, пройдя несколько этапов подготовки.

Вообще, стать монахом трудно. Не думайте, что это — будто ты пришел, постригся, и обратного пути уже нет. Двое из трех, кто решился на этот шаг, не выдерживает и спустя год-три все-таки возвращается к жизни в миру. Я не вернулась…

— Как происходит сам обряд пострижения в католические монахини?

— Ой, это очень красивый обряд! Девушка, одетая в белое платье невесты, входит в храм, а там сестры уже ждут ее и все вместе молятся. Ей вручают черно-белое одеяние нашего Ордена. Пока она переодевается в особом помещении, хор поет древние латинские гимны.

Затем монахиня зачитывает свои обеты. Священник обстригает у нее немного волос и вручает обручальное кольцо. Теперь она — невеста Христова. Можно начинать работать…

— Интереснее узнать, как сестры отдыхают.

— А времени на отдых почти не остается! Нужно учить русский, работать по дому, встречаться с людьми, успевать помочь бедным и одиноким. Плюс не забывать о том, зачем вообще мы приехали в Россию…

Если и остается время, то от силы час-полтора перед сном. Тогда мы беседуем. Читаем вслух, стараемся лучше узнать друг друга… Монастырь — это ведь как большая семья.

— Можно ли монахиням смотреть телевизор? Вы родом из Италии, сестры — из Латинской Америки. А по телеку полно итальянских и латиноамериканских сериалов.

— Серьезно? Есть такие? Иногда мы смотрим телевизор. Но не сериалы, а в основном новости. Хотим узнать, что происходит в мире, чтобы молиться о тех, кто попал в беду.

— Как вы ходите по улицам, не страшно? Вы, хоть и монахини, но все-таки женщины… а у нас — преступность… нет ли в вашем кармане чего-нибудь вроде газового баллончика?

— У нас есть молитва и упование на волю Божию. Это посильнее, чем баллончик.

Я взглянул в окно. Снаружи, на Владимирском проспекте, своим чередом шла жизнь. Какая-то другая жизнь. Я задал последний вопрос сестре Матильде.

— Надолго ли вы в Россию?

Она улыбнулась:

— Лично я готова прожить здесь и три года, и десять лет… и всю жизнь. Основательница нашей ветви Ордена всегда мечтала о том, чтобы сестры-доминиканки жили в России и помогали православным братьям.

Если здесь я смогу быть кому-то полезной… смогу облегчить чью-то боль… скрасить чье-то одиночество… куда я отсюда поеду?