— Она, ваше величество, как я уже говорил, держится замкнуто и отказывается отвечать на вопросы врача или подчиниться его указаниям. Полагаю, что она страдает расстройством мозга, которое я склонен скорее назвать hypochondria, note 112 нежели phrenesis. note 113 Думаю, что для нее лучше всего было бы находиться дома, на попечении мужа, вдали от всей этой маскарадной суматохи, которая тревожит ее слабый рассудок, рисуя самые фантастические образы. У нее вырываются намеки, будто она какая-то переодетая важная персона — графиня или, быть может, принцесса. Помоги ей бог — у больных этого рода часто бывают такие галлюцинации.

— В таком случае, — сказала королева, — увезти ее как можно скорее! Пусть Варни заботится о ней с должной гуманностью, но пусть немедленно освободит замок от ее присутствия. Ручаюсь вам, она скоро вообразит себя владелицей Кенилворта. Печально, однако, что в таком прекрасном теле так тяжко болен разум. Как вы думаете, милорд?

— Действительно, печально, — сказал граф, повторяя слова, как затверженный урок.

— Но, может быть, — продолжала Елизавета, — вы не согласны с нашим мнением относительно ее красоты? Мы знавали мужчин, которые отдавали предпочтение фигурам более величавым, похожим на Юнону, а не таким изнемогающим и хрупким созданиям с головкой, поникшей, как у сломанной лилии. Да, милорд, мужчины — деспоты, упоение борьбы они ценят выше легкой победы и больше любят женщин, которые способны оказать им сопротивление, — так смелый воин предпочитает биться с сильным врагом. Я, пожалуй, согласна с вами, Рэтленд, что если бы милорду Лестеру досталась в жены такая раскрашенная восковая кукла, он пожелал бы ее смерти прежде, чем окончится медовый месяц.

Взгляд королевы, когда она произносила эти слова, был так красноречив, что граф, хотя сердце его протестовало против этой вопиющей лжи, заставил себя прошептать, что любовь Лестера более скромна, чем полагает ее величество, ибо она поселилась там, где ему никогда не придется повелевать и где он всегда должен будет только повиноваться.

Елизавета вспыхнула и приказала ему замолчать, но с таким видом, будто ожидала, что он не подчинится ее приказу. Но в этот момент звуки фанфар и литавр возвестили с хоров залы о выходе масок, избавив Лестера от необходимости лицемерить и от страшного напряжения, в котором он находился из-за своей двойной игры.

Вошедшие маски образовали четыре отдельные группы, следовавшие одна за другой на небольшом расстоянии. Каждая группа, состоящая из шести основных фигур и такого же количества факелоносцев, изображала одну из различных национальностей, которые населяли Англию в разные эпохи.

Первыми вошли аборигены страны — бритты; во главе их шагали два древних друида, седые волосы которых были увенчаны венками из листьев дуба; в руках они несли ветви омелы. Замыкали шествие два барда, одетые в белое, с арфами в руках; время от времени они касались струн, распевая при этом строфы старинного гимна Белусу, или Солнцу. Бритты были подобраны из числа самых рослых и здоровых молодцов, состоящих на службе у Лестера. У них были косматые парики и длинные бороды; одежда их состояла из волчьих и медвежьих шкур, а ноги, руки и грудь были обтянуты шелковым трико телесного цвета, на котором причудливыми линиями были нарисованы изображения небесных светил, животных и других предметов, что придавало им живое сходство с нашими татуированными предками, на независимость которых впервые посягнули римляне.

Затем перед блистательным обществом предстали сыны Рима — завоевавшие и цивилизовавшие бриттов. Распорядитель празднеств постарался точно воспроизвести военное одеяние этого знаменитого народа: высокий шлем, легкий, но непроницаемый круглый щит и короткий обоюдоострый меч, с помощью которого они завоевали весь мир. Два знаменосца несли перед ними римских орлов и пели гимн Марсу, а за ними шествовали классические воины, так торжественно и важно, как это подобало людям, стремившимся покорить весь мир.

Третья группа изображала саксов, одетых в медвежьи шкуры, которые они привезли с собой из германских лесов; в руках они держали страшные боевые топоры, которыми произвели такие опустошения в Британии. Перед ними выступали два скальда, возносившие хвалу Одину.

Последними появились благородные норманны в кольчугах и стальных шлемах, со всеми рыцарскими доспехами; во главе их шли два менестреля, воспевавшие войну и любовь.

Эти четыре группы входили в просторную залу в образцовом порядке, через небольшие промежутки времени, чтобы зрители могли удовлетворить свое любопытство и рассмотреть каждую группу, прежде чем появится следующая. Затем, чтобы лучше показать себя, они обошли по кругу всю залу, маршируя под звуки органа, труб, гобоев и спинетов, составлявших домашний оркестр лорда Лестера. Наконец все четыре группы, оставив позади себя выстроившихся в шеренгу факелоносцев, разошлись к противоположным концам залы, так что римляне оказались против бриттов, а саксы — против норманнов. Противники взирали друг на друга с изумлением, перешедшим в гнев, который они начали выражать угрожающими жестами. С галереи загремела воинственная музыка, и по этому знаку все участники представления обнажили свои мечи и двинулись друг на друга размеренными шагами, напоминающими какой-то древний военный танец. Зазвенели мечи, ударяясь о щиты противников, раздался лязг скрещивающихся клинков.

Эти разнообразные движущиеся группы, соблюдавшие самый строгий порядок, хотя движения их на первый взгляд казались совершенно беспорядочными, представляли собой чрезвычайно эффектное зрелище. Они сходились, расходились, смешивались и под звуки музыки снова возвращались на свои прежние места.

В этом символическом танце были представлены столкновения, которые происходили когда-то между различными народностями, населявшими Британию в древние времена.

Наконец после многих сложных маневров, доставивших зрителям величайшее удовольствие, раздался громкий звук трубы, словно призывающий к битве или возвещающий об одержанной победе. Воины мгновенно прекратили мнимую борьбу и собрались вокруг своих вождей, вернее представителей, ожидая, казалось, с не меньшим любопытством, чем зрители, того, что произойдет дальше.

Двери залы широко распахнулись, и вошел не кто иной, как сам могущественный волшебник Мерлин в фантастическом, причудливом наряде, соответствующем его таинственному происхождению и магической силе. Около и позади него прыгали и резвились многочисленные странные существа, которые должны были изображать духов — исполнителей его властных повелений. Зрелище это вызвало такой интерес среди слуг и прочих людей простого звания из числа служащих замка, что многие из них, позабыв даже о должном почтении к королеве, вломились в залу.