— Вот имя, способное превратить слезы в кровь! — молвил граф. — Варни, я все обдумал и решил… ни мольбы, ни доводы разума не поколеблют меня — Тресилиан падет от моей руки.

— Это безумие, милорд, но я не властен закрыть вам путь к мести. Выберите по крайней мере подходящее время и случай, а до тех пор воздержитесь от решительных действий.

— Я готов слушаться тебя во всем, — возразил Лестер, — но в этом деле не перечь мне.

— Тогда, милорд, я прежде всего требую отказаться от вашего нелепого, подозрительного, полубезумного поведения, которое весь день привлекает к вам взгляды всего двора. Если бы королева не проявляла по отношению к вам поразительной, вовсе ей несвойственной снисходительности, вам бы никогда не загладить все свои сегодняшние оплошности.

— Неужто я в самом деле был так небрежен? — спросил Лестер, словно пробуждаясь от сна. — А мне казалось, я хорошо скрывал свое состояние. Но не бойся, теперь я сбросил с себя бремя и успокоился. Все, что мне предсказано гороскопом, сбудется, и для того, чтобы это сбылось, я напрягу до предела все свои душевные силы. Не бойся, говорю тебе! Я сейчас же иду к королеве и, поверь мне, сумею притворяться так, как не сумел бы ты сам. Что еще ты хочешь сказать мне?

— Я вынужден попросить у вас перстень с печатью, — многозначительно сказал Варни, — в знак того, что уполномочен распоряжаться вашими слугами, если мне понадобится их помощь.

Лестер снял перстень с печатью, который обычно носил, и вручил его Варни с измученным и мрачным видом, прибавив полушепотом, но с особым ударением:

— То, что делаешь, делай быстро.

Тем временем в приемной зале уже начали беспокоиться и удивляться затянувшемуся отсутствию благородного владельца замка, и приверженцы его очень обрадовались, когда он наконец вошел, причем с видом человека, с плеч которого свалилось тяжкое бремя. Лестер постарался полностью выполнить обет, данный Варни, и тот, вскоре увидев, что ему самому уже нет необходимости разыгрывать столь не свойственную его характеру роль, взятую на себя утром, постепенно снова превратился в мрачного, проницательного и едкого наблюдателя.

С Елизаветой Лестер держался как человек, которому хорошо известны и природная сила ее таланта и ее две-три слабые струнки. Он был слишком осторожен, чтобы сразу стряхнуть с себя мрачное настроение, в котором пребывал до беседы с Варни, но при общении с королевой эта мрачность, смягчаясь, словно перешла в грусть, в которой сквозила нежность. По мере того как Елизавета в приливе сочувствия дарила его одной милостью за другой, чтобы утешить, грусть Лестера незаметно превратилась в поток любовной галантности — самой неутомимой, самой тонкой, самой вкрадчивой, но в то же время полной самого глубокого уважения, с каким подданный когда-либо обращался к своей королеве.

Елизавета внимала ему, как очарованная; ее ревнивое властолюбие было усыплено, ее решимость отказаться от семейных уз и посвятить себя исключительно заботе о своем народе начала колебаться, и звезда Дадли снова ярко засияла на придворном горизонте.

Но победа графа над своей природой и совестью была омрачена не только внутренним сопротивлением всех его попранных чувств. Многочисленные случайные события, имевшие место во время пира и последовавшего за ним вечернего представления, били его по самому больному месту, малейшее прикосновение к которому причиняло невыносимые муки.

Так, например, когда придворные по окончании банкета собрались в парадной зале, ожидая представления великолепной маски, назначенное на этот вечер, королева вдруг прервала неистовый поединок остроумия, который вел граф Лестер против лорда Уиллоуби, Роли и некоторых других придворных. Она объявила:

— Мы обвиним вас в государственной измене, милорд, если вы и дальше будете пытаться уморить нас со смеху. Но вот идет человек, который и в разгар веселья наводит нас на печальные мысли, — наш ученый врач Мастерс, и, вероятно, с вестями об этой несчастной просительнице, леди Варни… Нет, милорд, мы вас не отпустим, ибо это спор между супругами и мы не имеем достаточно опыта, чтобы решить его без доброго совета. Ну, Мастере, что же ты думаешь о беглянке?

Когда королева обратилась к графу, улыбка, игравшая на губах Лестера, так и застыла на них, как будто высеченная резцом Микельанджело или Чантри. С тем же застывшим выражением лица выслушал он сообщение врача.

— Леди Варни, ваше величество, — доложил придворный врач Мастерс, — по-прежнему замкнута и не желает со мной разговаривать о состоянии ее здоровья. Она упорно твердит, что вскоре изложит причины своего поведения в вашем присутствии и не станет отвечать на вопросы более скромных лиц.

— Нет, боже избави! — воскликнула королева. — Мы уже достаточно пострадали от недоразумений и ссор, которые словно следуют по пятам за этой бедной помешанной. Не так ли, милорд? — добавила она, обращаясь к Лестеру; при этом взгляд ее выражал нежность и даже раскаяние по поводу их утренней размолвки. Лестер сделал над собой усилие и низко поклонился, выражая свое молчаливое согласие, но, как ни старался, не смог заставить себя подтвердить его словами.

— Вы злопамятны, милорд, — сказала она, — но мы найдем время и место наказать вас. Однако вернемся к нарушительнице нашего веселья, к этой леди Варни… Что вы скажете о ее здоровье, Мастерс?