— Она окончательно решилась? — спросил Луис.

— Мы условились об этом сегодня ночью.

— Сегодня она с беспокойством думает об этом, — прибавил доктор, — она соглашается на то, чтобы Мигель еще остался здесь. Эта дама так любит вас, мой друг, как если бы вы были ее сыном.

— Я буду им, сеньор, я не стану им завтра или даже сегодня только потому, что она противится этому. Она суеверна, как все благородные сердца, и страшится союза, заключенного при таких печальных обстоятельствах.

— Да, да, так лучше: кто знает, какая судьба нас ожидает! Предоставим женщинам спасаться, если это еще возможно! — воскликнул доктор.

— Моя кузина также хочет остаться, никто не может убедить ее уехать.

— Даже Луис?

— Никто! — печально отвечал молодой человек.

— Теперь два часа пополудни, друзья мои, вы идете сегодня в Сан-Исидро?

— Да, сеньор, сегодня ночью, мы вернемся до наступления дня.

— Благоразумие, друзья мои, побольше благоразумия, прошу вас!

— Это будет наша последняя поездка, сеньор, — сказал Луис, — как только сеньора Барроль уедет, в доме дель-Оливос не останется никого, и он тогда действительно станет покинутой дачей.

— Итак, до завтра!

— До завтра, сеньор!

— До завтра, мой дорогой друг!

Оба молодых человека сердечно обняли своего прежнего профессора философии, которого дон Мигель проводил до самых дверей, выходивших на улицу.

Как только ушел доктор Парсеваль, в кабинете кто-то дважды хлопнул в ладони.

— Подожди! — сказал дон Мигель дону Луису.

Он вышел в кабинет, который, как мы уже говорили раньше, был смежен с гостиной, немного удивленный этим призывом из комнаты, куда никто не проникал без его позволения.

— А, это вы, дорогой учитель! — вскричал он, заметив дона Кандидо.

— Я, Мигель, я. Прости меня, но видя, что ты сильно запоздал, я предположил, что ты, быть может, вошел потайной дверью, скрытым выходом, которого я не знаю, и так как с некоторого времени я избегаю уединения, потому надо тебе знать, мой уважаемый Мигель, что уединение расстраивает воображение и, судя по тому, что говорят философы, служит к добру и к злу, причина, из-за которой я предпочитаю общество, которое, согласно мнению Квинтилиана…

— Луис!

— Чего тебе? — отвечал тот, входя.

— Как, Бельграно здесь!

— Да, сеньор, и я его позвал сюда, чтобы он помог мне выслушать вашу диссертацию.

— Так что этот дом — очаг опасностей для меня?

— Как так, мой уважаемый учитель? — спросил дон Луис, садясь возле него.

— Что это значит, Мигель? Я хочу ясного, положительного, откровенного объяснения! — вскричал дон Кандидо, отодвигая свой стул от дона Луиса. — Я хочу знать одну вещь, которая определяет, утверждает и характеризует мое положение: я хочу знать, что это за дом.

— Что это за дом?
– Да.

— Тота! Дом, как все другие, мой дорогой учитель.

— Это не ответ. Этот дом не похож на другие, потому что здесь составляют заговоры и унитарии, и федералисты.

— Как так, сеньор?

— Четверть часа тому назад ты принимал в этом доме женщину, шпионку этого дьявольского монаха, поклявшегося меня погубить, а теперь я открываю в твоих частных и секретных комнатах этого таинственного молодого человека, который бежит от своего очага и переходит из дома в дом с видом тайного и злостного заговорщика.

— Вы кончили, мой дорогой учитель?

— Нет, и не хочу кончить, не сказав тебе дважды или трижды, что, ввиду моего официального положения, столь деликатного и столь высокого, я не могу продолжать сношений с домом, к которому мне невозможно приложить грамматического определения, и пока я не узнаю, что такое этот дом теперь или чем он может быть, я воздержусь от всякого общения с ним, от всякого посещения его.

— Сеньор, вы не завтракали с депутатом Гарсиа? — сказал дон Луис.

— Нет, сеньор, я не имел чести завтракать с сеньором доном Бальдомеро.

— Тогда, может быть, с Гарригосом?

— С ним тем более нет, это, мне кажется, не ко времени.

— Значит, эта изумительная речь — продукт вашего собственного воображения?

— Прервем всякие сношения, сеньор Бельграно!

— Постойте-ка, сеньор дон Кандидо, — проговорил дон Мигель, — вы назвали моего друга заговорщиком, а это мне кажется не особенно вежливым со стороны коллеги.

— Коллеги! Я был профессором этого сеньора, когда он был ребенком, нежным, невинным, но затем…