— Заряжай эту штуковину.

— Но что мы будем делать? — спросил я.

Судя по тому, что из дюжины варягов наверх поднялись только пятеро, а норманнов вернулось всего двое, битва, разыгравшаяся в караульном помещении, была ужасной. Я слышал доносившиеся снизу удары копья или топора: враг пытался сокрушить нашу последнюю баррикаду. Мы же исчерпали едва ли не весь запас стрел.

— Мы завалим башню их трупами! — Сигурд отер топор полой своей туники. Похоже, овладевшее им безумие битвы только теперь слегка отпустило его. — Либо мы спустимся вниз по их трупам, либо эта башня станет нашим погребальным костром.

И тут запели трубы. Мрачное пророчество Сигурда утонуло в реве сотен глоток. Я выглянул через парапет на юг, и в сердце моем вновь затеплилась надежда. Битвы, подобно пожарам, не могут стоять на месте. Затянувшееся противоборство сошедшихся в бое турок и норманнов рано или поздно должно было привести к победе одной из сторон. Мне казалось, что первыми не выдержат напряжения битвы норманны, однако они, похоже, торжествовали победу. Турки беспорядочно отступали к крепости, а ликующие норманны преследовали их по пятам.

— Боэмунд вновь совершает ту же ошибку, — пробормотал Сигурд. — Это ловушка. Турки выманят его людей с укрепленных позиций, а потом начнут новую атаку и перережут всех франков.

Мрачное предсказание варяга не сбылось и на сей раз — или Боэмунду очень повезло. Турецкая армия стремительно отступала, я видел, как турки дерутся друг с другом, стремясь поскорее оказаться за воротами крепости.

— Слушай!

Наша баррикада перестала сотрясаться от ударов. Я подбежал к северным укреплениям и остолбенел, увидев, что турки бегут прочь. Мы с Сигурдом быстро освободили люк от трупов и щитов, пока прочие варяги держали арбалеты наготове.

В нижнем помещении не осталось ни единой живой души.

— Лучше не медлить, — сказал я.

Голос мой звучал так, словно я наблюдал за своим телом с большого расстояния. Я вспомнил слова жрицы о божественной искре, заточенной в темнице нашего тела, и тут же отогнал от себя эту греховную мысль.

Дальнейшее я помню очень смутно. К этому времени я уже почти ничего не воспринимал. Мы снесли раненых на нижнюю площадку, стараясь действовать как можно бережнее, хотя они все равно вскрикивали от боли. Потом приставили лестницу к внешнему окну. Те, кому посчастливилось остаться целым, начали переносить раненых на стену, а мы с Сигурдом проверяли, не осталось ли в караулке выживших.

Мы нашли только одного — Куино, забившегося в угол караулки. Турецкий меч раскроил ему живот, и плащ его совсем промок от крови. Сначала я подумал, что Куино погиб, однако, заметив движение моей тени, он еле слышно застонал. Куино был таким худым, что было непонятно, откуда в нем столько крови. Совсем недавно он жаждал умереть, но теперь какая-то особо упрямая часть его души всеми силами цеплялась за жизнь. Мы перевязали Куино рану, спустили его вниз через окно и отправились в долгий и утомительный обратный путь.

Сигурд нес Куино на руках, как носят малых детей, — он был таким хрупким, не тяжелее щита. Остальные, разделившись на пары, тащили прочих раненых. Мы брели по крутому склону, с трудом пробираясь между трупами и стараясь щадить этих несчастных, обливавшихся слезами и кровью. Кусты шиповника разорвали повязку и разодрали бок нашему варягу, окропив и без того красную землю свежими каплями крови. К счастью, нас никто не атаковал. На недавнем поле боя кроме нас оставались лишь стервятники, трупоеды и тощие женщины, отнимавшие у мертвых ненужное им теперь добро.

Опустели даже норманнские линии обороны. После того как воинство Кербоги было вынуждено отступить в крепость, норманны также отошли на соседнюю вершину. В полной тишине мы миновали их укрепления и нехитрые каменные заграждения, которые не остановили бы даже овец, но которых хватило для того, чтобы остановить турок. Груды турецких трупов местами превосходили по высоте сами эти стены.

Я приостановился и посмотрел наверх. Возле вершины горы собралась огромная толпа норманнов, они стояли вокруг невидимой с такого расстояния фигуры. Праздновали ли они победу? Для этого норманны вели себя слишком тихо, я бы даже сказал, благочестиво.

Мы оставили раненых в тени скал, где их могли напоить водой женщины, и поспешили наверх.

Вскоре мы оказались в гуще толпы. Пот и кровь, покрывавшие раскаленные солнцем доспехи воинов, испарялись едва ли не моментально. Несмотря ни на что, нам удалось протолкаться сквозь толпу и взобраться на небольшой бугорок, с которого был виден центр собрания.

Там находились все военачальники, виденные мною прежде: Раймунд, Боэмунд, Гуго, Роберт и Танкред. Епископ Адемар сидел на камне, а рядом с ним стоял священник в белой рясе, худосочный человек с копной спутанных темных волос. Как и у всех нас, щеки у него были впалыми, а глаза тусклыми. Священник то и дело нервно передергивал плечами в ожидании предстоящего действа. Я узнал в нем отца Стефана, одного из капелланов Адемара, которого я нередко встречал в палатке епископа.