— Но тогда… Тогда почему Джефферсону понадобилось целых две недели?

Марти рассмеялся.

— В том-то и дело, что не понадобилось! Он стал одним из них уже через пару дней, но, поскольку он был первым, мы просто этого сразу не поняли — тем более что он и так был на девять десятых наш, еще до гуманизации. Все, включая самого Джефферсона, тогда сосредоточились не на нем, а на Инграме.

— Но когда стали обрабатывать парня вроде меня, — сказал Бенио, — который с самого начала ненавидел саму эту идею и, вообще-то, был человеком не особо приятным — черт возьми, да все сразу заметили, когда я изменился!

— А вы действительно изменились? — спросила Амелия. Бенио серьезно посмотрел на нее и кивнул. — И вам не жаль, что вы перестали быть таким, как раньше?

— Это трудно объяснить словами… Сейчас я такой, каким должен был быть. Я сейчас — больше я, чем был раньше, понимаете? — он беспомощно развел руками. — Я имею в виду вот что — я никогда в жизни, хоть даже за миллион лет, не понял бы, каков я на самом деле — хотя это всегда было внутри меня. Нужно было, чтобы другие мне это показали.

Амелия улыбнулась и покачала головой.

— Это похоже на обращение в новую веру.

— В каком-то смысле это так и есть, — сказал я. — С Элли это действительно так и было, — не стоило мне этого говорить. Амелия помрачнела. Я погладил ее по руке.

С минуту все молчали. Потом Амелия спросила:

— Ну, так что теперь у нас получается с графиком?

— Если бы мы знали это раньше, до того, как начать, сроки операции значительно сократились бы. И, конечно, по большому счету все теперь пройдет гораздо быстрее — когда мы начнем изменять мир. Но прямо сейчас у нас есть ограничивающий фактор — расписание хирургических операций. Мы планируем провести последнюю имплантацию где-то тридцать первого июля. Значит, к третьему августа у нас здесь все будут гуманизированы — от солдата до генерала.

— А что с военнопленными? — спросил я. — Сможет ли Мак-Лохлин гуманизировать их всех за два дня?

— Опять же, если б мы только знали… Он не подключается с ними больше чем по два часа подряд. Хорошо бы еще знать, сработает ли это сразу со многими тысячами людей?

— Откуда вам знать, так оно сработает или иначе? — спросила Амелия. — Две недели — если все они изначально обычные, нормальные люди, и два дня — если с ними постоянно подключен уже гуманизированный человек. Обо всех промежуточных вариантах вам ничего пока не известно.

— Да, верно, — Марти потер глаза и скривился. — А на эксперименты у нас нет времени. Какая же это замечательная наука — та, которой мы занимаемся… Однако, как уже было сказано в Доме Бартоломью, мы занимаемся не совсем наукой, — тут запищал его наручный комм. — Минуточку…

Марти включил наушник, выслушал, что ему сказали, и нахмурился.

— Да, хорошо… Сейчас иду к вам. Да, — он покачал головой.

— Неприятности? — спросил я.

— Может быть — так, ерунда. А может — настоящая катастрофа. Наш повар пропал.

Я не сразу сообразил, в чем дело.

— Трумэн ушел в самоволку?

— Ну да. Вчера ночью он вышел мимо охранника, сразу после того, как ты… После того, как погибла Гаврила.

— Куда бы он мог отправиться?

— Да куда угодно! В любую точку земного шара. А может, просто сидит где-нибудь в нижнем городе. Ты подключался с ним, Бенио?

— Не-а. Зато Монес подключался, а я все время вместе с Монесом. Так что я немножко про него знаю. Но точно не так уж много, все из-за этих его головных болей.

— И что ты о нем думаешь, об этом Трумэне?

— Да обычный парень, — Бенио потер подбородок. — По-моему, он немного помешан на армии, по сравнению с другими. То есть ему вроде как нравится сама идея армии.

— Значит, наша идея ему вряд ли понравилась.

— Кто его знает? Наверное, не понравилась. Марти посмотрел на часы.

— Через двадцать минут я должен быть в операционной. Буду вставлять имплантаты до часу. Джулиан, ты не хочешь выследить Трумэна?

— Сделаю все, что смогу.

— Бенио, а ты подключись с Монесом и с другими, которые подключались с Трумэном. Мы должны выяснить, насколько много он знает.

— Да, конечно, — Бенио встал. — По-моему, он сейчас торчит где-нибудь в игорном доме.

Бенио вышел, мы посмотрели ему вслед.

— По крайней мере, он не знает, кто наш генерал.

— Только не Роузер, — сказал Марти. — Однако Трумэн мог узнать имя Гаврилиного шефа, Блайсделла, от кого-нибудь из Гвадалахары. Вот это я хотел бы выяснить, — он снова посмотрел на часы. — Примерно через часик позвоните Бенио, расспросите его. И проверьте все авиарейсы до Вашингтона.