— Возможно, я не прав, — продолжал Сэндерсон, — но мне кажется, что прозвучавшие здесь показания несколько сумбурны, и мне очень не хотелось бы, чтобы результатом их стали какие бы то ни было ненужные затруднения. — — Он взглянул на главного фараона, затем перевел взгляд на судью.

— Господи, — прошептал Йемон. — Надеюсь, он знает, что делает.

Я кивнул, наблюдая за лицом судьи. Последнее замечание Сэндерсона прозвучало тоном определенного предупреждения, и мне в голову пришла мысль, что он, должно быть, пьян. Насколько мне было известно, сюда он заявился прямиком с какой-то вечеринки, где непрерывно квасил чуть ли не с полудня.

— Что ж, мистер Сэндерсон, — ровным голосом произнес судья. — Так что вы предлагаете?

Сэндерсон учтиво улыбнулся.

— Мне кажется, мудрым было бы продолжить слушание этого дела, когда атмосфера чуть-чуть разрядится.

Тот же человек, что нашептывал судье чуть раньше, снова подскочил. Произошел поспешный диалог, потом судья обратился к Сэндерсону:

— Мне ясна ваша точка зрения, — сказал он, — но эти люди вели себя вызывающе: они не уважают наши законы.

Лицо Сэндерсона потемнело.

— Что ж, Ваша Честь, если их дело непременно будет рассматриваться сегодня, я вынужден просить суд сделать перерыв, пока я не свяжусь с Адольфо Киноньесом.

Судья кивнул. Киноньес был поверенным в делах «Ньюс», бывшим сенатором и одним из самых выдающихся людей на острове.

— Я вынужден буду его разбудить, — продолжал Сэндерсон, — поднять сеньора Киноньеса с постели, но дольше выступать здесь в роли адвоката я не готов.

У судейского стола случилось еще одно торопливое совещание. Фамилия Киноньеса, насколько я видел, заставила суд слегка задуматься.

Нас выпустили под залог почти на самой заре, небо уже серело и светлело. Не считая толпы возле полицейского участка, улицы были пусты и спокойны. В гавани на якоре в ожидании утра и буксиров стояло несколько больших сухогрузов. К тому времени, как мы вышли на улицу, показались первые лучи солнца — прохладное розовое зарево на востоке. То, что я почти всю ночь провел в камере и зале суда, сделало это утро одним из прекраснейших в жизни. В нем были покой и яркость, зябкая карибская заря после ночи в мерзкой тюряге. Я рассматривал корабли, море за ними и сходил с ума от того, что свободен и впереди у меня — целый день.

Проспав лишь несколько часов, я проснулся от ужасного крика. Это Сала вскочил, будто ему кошмар привиделся:

— Мудацкое отродье! — орал он. — Моя машина! Стервятники!

После минутного смятения я вспомнил, что мы оставили его машину на дороге возле «Каса Кабронес». А пуэрториканцы по-настоящему интересуются брошенными автомобилями — налетают на них, как голодное зверье и раздирают на части.

Сначала уходят колпаки, затем колеса, за ними бамперы и дверцы, а в конце они утаскивают и корпус — двадцать или тридцать аборигенов, как муравьи, уволакивают его к какому-нибудь старьевщику за десятку янки-долларов, а потом дерутся ножами и бутылочными горлышками за свою долю.

Йемон просыпался медленно, постанывая от боли. На губах у него запеклась кровь.

Он сел на матрасе и уставился на нас.

— Проснись, — сказал я. — Твой мотороллер тоже там.

Сала перекинул ноги через раму продавленной раскладушки:

— Слишком поздно. У них было двадцать четыре часа — Господи, да они за двадцать четыре минуты машину раздеть могут. Повезет, если масляное пятно найдем.

— Пропало? — спросил Йемон. Он по-прежнему таращился на нас, не вполне проснувшись. Я кивнул:

— Возможно.

Неохотно я начал одеваться. Синяки украшали все мое тело, двигаться было больно.

Мы добрели до Плаза-Колон и взяли такси. Я никогда раньше не видел город воскресным утром. Обычно я вставал к полудню и сразу шел к Элу не спеша завтракать. Теперь же улицы были почти пусты. Ни следа от ежедневного хаоса, от визга и рева армии торговцев, расскающих по всему городу на незастрахованных тачках. Набережная была почти пустынна, магазины закрыты, только в церквях, казалось, еще что-то происходит. Мы проехали несколько, и перед каждой тусовались живописные кучки народу — смуглые мужчины и мальчики в свежеотглаженных костюмчиках, цветастые женщины с вуальками, маленькие девочки в беленьких платьицах, тут и там мелькал случайный священник в черной сутане и высокой черной шляпе.

Мы разогнались по длинному шоссе на Кондало. Тут все было по-другому. Церквей нет, по тротуарам бродят толпы туристов в шлепанцах и ярких бермудах. Они вливались и выливались из больших отелей, треща без умолку, читая газеты, волоча за собой пляжные сумки, все в темных очках и ужасно деловые на вид.

Йемон промакнул лицо платком.

— Чуваки, — сказал он. — Если я этот мотороллер потеряю, всё. Господи — оштрафовали, избили, арестовали.

Я кивнул, а Сала ничего не сказал. Он перегибался через плечо шофера, словно надеясь в любую минуту застукать толпу, разбирающую его машину.