Голос Армстронга звучал до странности неуверенно:

— Вы ожидаете сообщения с особым курьером? От некого мистера Уайта?

Форестер с облегчением выдохнул:

— Нет. А в чем дело?

— Мистер Айронсмит только что позвонил и сообщил о девочке, которая спрашивала вас у главных ворот. Охранник не пустил ее, так как у нее не было пропуска, но мистер Айронсмит говорил с ней. Она убеждала его, что принесла для вас конфиденциальное послание от некого мистера Уайта.

— Я не знаю никакого мистера Уайта, — какое-то время Форестер благодарил судьбу за то, что речь шла не о готовности номер один против космических кораблей Трипланетных Сил, и только потом спросил: — А где сейчас эта девочка?

— Никто не знает. И это как-то чудно. Когда охранник отказался пропустить ее, она неожиданно исчезла. Именно поэтому мистер Айронсмит счел нужным сообщить вам об этом, — в голосе Армстронга угадывалось раздражение.

— Не понимаю, почему это должно интересовать меня. Может, она просто ушла на все четыре стороны, — речь шла не о готовности номер один, и значение имело только это.

— О'кей, шеф. Я не хотел вас беспокоить, но Айронсмит настоял, чтобы вам сообщили, — покончив с этой темой, Армстронг испытывал явное облегчение.

Разговор был окончен.

Форестер сладко зевнул и потянулся — он чувствовал себя гораздо лучше. То, что телефон все-таки позвонил, не имело никакого отношения к его интуитивным предчувствиям — аппарат звонил постоянно, каждый раз, когда доктор пытался хоть немного отдохнуть и расслабиться. Неизвестный ребенок, интересующийся им, не казался Форестеру поводом для беспокойства.

Он все еще слышал, как Рут ходит по кухне. Может, печет пирог? Иногда у нее случались приступы любви к домашнему хозяйству — тогда она не ходила в офис, а, оставшись дома, устраивала грандиозную уборку или готовила что-нибудь изумительное. Форестер вновь скользнул взглядом по старой фотографии и почувствовал приступ острого сожаления из-за пустоты в их супружеских отношениях.

Некого было винить. Рут старалась, как могла, да и Клэю казалось, что он делает все возможное. Все проблемы возникли из-за далекой звезды в созвездии Кратера, которая взорвалась задолго до того, как они с Рут родились. Иногда Форестеру казалось, что если бы скорость света была чуть медленнее, он мог бы уже стать заботливым отцом, а Рут — счастливой женой и матерью.

Раздумывая над превратностями судьбы, он машинально сунул ноги в теплые домашние тапочки — Рут всегда ставила их у края кровати — и отправился в ванную. Некоторое время доктор молча стоял у зеркала, пытаясь вспомнить, как выглядел в день свадьбы. Тогда он не мог быть таким же костлявым и лысым, похожим на сморщенного угрюмого гнома, — иначе Рут выбрала бы Айронсмита.

Он утратил самого себя, того человека, который жил в поисках истины и не терял веры в ее существование. Сейчас он занимал надежное место в среде научной элиты, и будущее его карьеры не вызывало никаких опасений. Форестер просто хотел разделить свою жизнь с Рут — однако проект предъявил на него свои права.

Первые холодные лучи новой звезды, шедшие до их планеты долгих двести лет, оборвали их с Рут медовый месяц и изменили все.

Несмотря на любовь к электронным вычислителям, юная Рут очень серьезно относилась ко всем ритуалам начала совместной жизни, а потому планировала свадебное путешествие. Они решили поехать в маленький городок на Западном побережье, где родилась Рут. Тем вечером молодожены отправились на заброшенный маяк, захватив с собой корзинку для пикников. Легкий бриз усиливался по мере приближения к узкой прибрежной полосе.

— Это старый маяк на Драконьей скале. — Они расстелили на песке клетчатый плед, и теперь темноволосая головка Рут покоилась на плече Форестера. Молодой женщине было приятно рассказывать ему о своих детских воспоминаниях: — Мой дедушка присматривал за ним, и я иногда спускалась на побережье навестить его…

Клэй посмотрел на холодный свет, разливавшийся среди скал, затем поднял глаза к небу и увидел звезду. Глубокое фиолетовое сияние заставило его задержать дыхание и вскочить на ноги. Форестер отчетливо помнил ту минуту — она ассоциировалась у него с прохладными солеными брызгами волн, легким бризом и духами Рут — тяжеловатым ароматом, носившим многообещающее название «Исступление». Он все еще видел голубые отблески звездного света в слезах Рут — ее первых слезах.

Она плакала. Рут не была астрономом — она знала, как установить электронный интегратор и управлять им, но Сверхновая Кратера была для нее простой точкой света. Она жаждала поведать ему самые сокровенные воспоминания детства, и ее больно ранило, что какая-то глупая звезда интересует мужа больше, чем гибель ее первой любви.

Форестер достал карманный бинокль и попытался объяснить Рут что такое сверхновая:

— Посмотри же, дорогая! Я отлично знаю, как выглядит эта звезда. Обычно она имеет одиннадцатую величину — слишком мало, чтобы быть видимой без мощного телескопа. А сейчас она не меньше минус девяти — двадцать величин разницы! Это означает, что она в сотни миллионов раз ярче, чем несколько дней тому назад. Это сверхновая — она здесь, в нашей родной галактике, всего в двух сотнях световых лет от нас! Такого шанса больше никогда не будет, даже через тысячу лет!

Пораженная и молчаливая, Рут смотрела на него, а не на звезду.

Клэй пытался заставить ее посмотреть на небо.

— Любая звезда, и наше солнце в том числе, обладает огромной атомной энергией. Миллионы и биллионы лет она светит нормально, выделяя определенное количество энергии. Иногда, выравнивая баланс, одна из них вспыхивает очень ярко и выделяет столько тепла, что уничтожает собственные планеты. Тогда мы получаем обычную новую. Но с некоторыми звездами случается иначе — стабильность утрачивается мгновенно. Звезда взрывается, предположим, с яркостью, в миллион раз большей, чем та, что свойственна ей изначально. Возникают потоки нейтрино, и сущность звезды полностью меняется — она превращается в белого карлика. Эта тайна до сих пор не разгадана — подобно тайне внезапного исчезновения связующей силы, которое приводит к расщеплению атома.