— Это ты, Кристин, душенька? Вели поскорее принести веревку и вызволи меня из этой зловонной ямы! Что? Ты смеешься? Не смей насмехаться над своим супругом и господином! И, ради Бога, прикрой ноги!

Та только подняла подол еще выше — так, что открылись подвязки чулок. Они были так тонки, что кожа коленей просвечивала, словно это были два невиданных белых апельсина.

— Что это, доченька? — обратилась она к Арианне в притворном удивлении. — Неужели два таких могучих и храбрых рыцаря нуждаются в помощи слабых женщин? Как по-твоему, они ее заслужили?

Арианна попробовала всмотреться во тьму, но, хотя изо рва доносился отчаянный плеск, ей не удалось разобрать, что происходит.

— О чем ты говоришь, мама? Такие могучие и храбрые рыцари, конечно, сумеют обойтись без нашей помощи.

— Арианна! — донесся голос Рейна из кромешной тьмы у ее ног. — Арианна, мой нежный вассал, вспомни, что не далее как сегодня ты клялась мне в верности!

Сегодня! Арианна прекрасно помнила «сегодня», на которое намекал ее муж. По правде сказать, у нее подкашивались ноги и мутилось в глазах, стоило только вспомнить, что было «сегодня»!

— Я вот что думаю, мама, — обратилась она к Кристин, повысив, однако, голос так, чтобы он перекрыл всплески и проклятия, — долгая, холодная и темная ночь, проведенная во рву, послужит нашим рыцарям уроком. Может быть, впредь они поостерегутся бросаться в набег из-за стола, когда не держат ноги и двоится в глазах.

— Арианна! — взревел Рейн даже громче Оуэна, переставая изображать из себя нежного влюбленного.

Князь, однако, был человеком бывалым. Он заговорил куда мягче прежнего, тоном, которого Арианна никогда не слышала от него прежде.

— Кристин, женушка моя дорогая, счастье жизни моей, свет очей моих! Я знаю, ты слишком добра, чтобы бросить меня на погибель в этой тухлой канаве. — Не получив ответа, он тут же сменил тактику, как это и свойственно опытному политику: — Вот что, женщина, я человек мягкий, но до поры до времени. Если ты не позовешь людей, я заставлю тебя пожалеть об этом.

Кристин замурлыкала песенку. Внизу наступила тишина, сменившаяся громким перешептыванием, похожим на хруст кукурузных стеблей, раздвигаемых рукой. Без сомнения, мужчины обговаривали дальнейший план действий. Арианна задалась вопросом: в какой форме последует обращение к ней, будут это угрозы или уговоры?

— Ты слышишь меня, Арианна? — грозно спросил голос Рейна.

— Слышу, и даже очень отчетливо, — откликнулась она, покачивая ногами. — Продолжай, иначе нам скоро станет скучно.

— Твой отец только что сообщил мне, что в списке также значится намеренное непослушание жены ее супругу и господину — непослушание, которое подвергает риску его жизнь или здоровье. Да-да, оно есть в списке, милая моя жена! Если ты будешь упорствовать в непослушании, то как муж я буду вынужден подвергнуть тебя примерному наказанию. Тебе ничего не останется, как подчиниться, потому что таков закон. Ну, что скажешь на это?

— О каком таком списке идет речь? — удивилась Кристин. — И о каком законе?

— Наверное, он еще не протрезвел. — пробормотала Арианна.

Она чувствовала, что заливается краской, и была благодарна покрову тьмы, скрывающему это от острых глаз матери. Она сделала вид, что разглядывает ногти, хотя и руки-то были едва видны.

— Твои угрозы — все равно что иглы, которые ребенок пытается всадить в туман. Я не чувствую их уколов. Да и прохладно становится... мама, не вернуться ли нам к очагу и не приняться ли снова за свое занятие?

Обе женщины встали и разыграли целый спектакль возвращения в башню: затопали по грубо отесанным бревнам моста, зазвенели цепью. Снизу донеслась новая серия угроз и проклятий. Отойдя на несколько шагов, они остановились и начали громко совещаться.

— Да-да, я полностью согласна, что они заслуживают того, что получили, — говорила Кристин. — Но все же мы, женщины, так мягки сердцем, что не сможем крепко уснуть, если эти двое будут до утра плавать во рву.

— Возможно, в твоих словах есть доля истины, мама. Что, если часовой примет Рейна за нормандского шпиона, выстрелит и всадит стрелу прямо ему в зад?

— Не вижу в этом ничего смешного, моя маленькая женушка, — донесся из темноты голос Рейна (было похоже, что его обладатель цедит слова сквозь зубы).

Арианна зажала рот обеими руками. Мать смотрела на нее, закусив губу. — Так я принесу веревку?

— Ох, не знаю, не знаю... — Кристин тяжело вздохнула, как женщина, в которой жалость, увы, возобладала над справедливостью. — Что ж, неси, иначе до утра они наглотаются этой жижи и утонут.

Вдвоем они на совесть привязали веревку к цепи и сбросили другой конец в ров. Последовал недолгий спор о том, кому выбираться первым (причем Рейн доказывал, что молодость должна уступать дорогу мудрости, на что Оуэн возражал, что мудрость всегда уступает дорогу красоте), веревка туго натянулась, принимая немалый вес крепко сбитого мужского тела. По спине Арианны пробежал холодок, когда eй пришло в голову, что они с матерью, пожалуй, зашли в свое шутке слишком далеко.